Новокузнецкий филиал-институт КемГУ
СИМВОЛИКО-МИФОЛОГИЧЕСКИЕ КОМПОНЕНТЫ
ПЕРВОГО МЕТАОПИСАНИЯ Г. СТАЛИНСКА
Мир открывается восприятию в виде историй, рассказов о нем, создаваемых при помощи различных языков и кодов. Мир «упорядочен посредством словаря» [1, 41]. Наиболее общий интерсубъективный образ мира дан в повседневности, а город может интерпретироваться как особый контекст повседневности и как особое семиотическое пространство.
Городской семиозис продуцирует множество текстов, избыточность которых необходима для нормального функционирования города как структурно-семантического пространства. Но в определенный момент любая семиотическая система вступает в стадию самоописания, и тогда она создает собственную «грамматику», метаповествование о самой себе. Этот этап является показателем определенной зрелости системы: кодификация придает миру нормативные, легитимированные в конкретном метадискурсе очертания. Сам процесс создания метаописания является заключительным этапом структурной самоорганизации системы: ее «сырая эмпирика» формализуется, упрощается и в значительной степени мифологизируется. Созданная метаязыковыми средствами картина мира «будет восприниматься современниками как реальность», «будет их реальностью» [2, 172].
Городские метаописания разнообразны: к их числу могут быть отнесены генплан; геральдика; название; писаная история города; фотоальбомы юбилейного характера (с соответствующими сопроводительными текстами); литературно обработанные воспоминания; наиболее институционализированным метаописанием является городской краеведческий музей. В целом метаописание вводит в повседневность нормативные структуры, делающие поведение рядовых членов общества более предсказуемым и потому контролируемым. Благодаря легитимациям социально сконструированный мир «сливается» с миром природы, начинает восприниматься как необходимость и судьба. Повседневность – результат человеческого конструирования, ее метаописание – результат специальных усилий экспертов, а созданная благодаря этому реальность призвана оказывать моделирующее действие на формирование индивида. Она создает особый тип человека, чья идентичность и биография будут иметь смысл только в этой «единственно возможной» реальности.
Для Новокузнецка эпоха создания метарассказов о себе забрезжила еще в 1939 г., когда была издана юбилейная книга «Десять лет города угля и металла» [3]. Однако этот сборник еще не является подлинным метаописанием города, так как посвящен главным образом КМК и о городе говорит лишь «по поводу» заводского юбилея. В тексте 1939 г. заметна специфическая для конца 1930-х интенция повествования: авторов занимает пока еще не эстетика возникающего на их глазах городского пространства, а его «удобства», особенно ощутимые после жуткого быта начала десятилетия. Рассказ об этих изменениях доставляет им явное удовольствие и придает тексту «пафос достижительности» (особенно красноречивы в этом отношении главы «По городу» и «Фонтан»).
Первая развернутая «грамматика» формирующейся городской повседневности датируется 1954 годом: это очерк «Сталинск», написанный архитекторами и и изданный московским издательством тиражом 10 тыс. экз. [4]. Оба автора внесли вклад в строительство города, причем был создателем проекта генеральной застройки Сталинска 1948 г. По жанру брошюру можно определить как написанный в научно-популярной форме архитектурный гид по Сталинску, и с первого взгляда текст действительно производит впечатление обычного советского опуса по приданию значительности заурядному провинциальному городку, носившему клеймо «второсортности» по отношению к части себя самого – к градообразующему предприятию. Но в дискурс-анализе очерк открывается как сложное коммуникативное целое, включающее важные экстралингвистические компоненты: фоновое знание о мире, идеологически детерминированные установки и цели адресанта, в пределе – специфическую модель мира. За текстом «Сталинска» стоят особые грамматика, семантика, словоупотребление, прагматика – т. е. правила дискурса, репрезентирующего конкретную социальную действительность. По этим правилам в мыслях и действиях рядовых повседневных деятелей создавался мир, который «переживался ими в качестве реального» [1, 38].
Архитектурный код городской повседневности стал предметом метаописания Светличного-Габелко не случайно, так как средствами именно этой знаковой системы новая повседневность утверждала себя в пространстве и ментальности. В таких городах, как Сталинск, особенно важен был «идеологически верный» выбор средств конструирования символического порядка (новой советской повседневности), ведь здесь почти с нуля писали текст о «светлом настоящем и еще более славном коммунистическом будущем». Этот текст был тотально-принудителен в том смысле, что подлежал ежедневному коллективному «прочтению» жителями «города юности… полного молодой богатырской мощи, свежей красоты и жизненной силы» [4, 76]. Именно через архитектурно-пространственные структуры осуществлялась идеологическая социализация горожан в их повседневных практиках, не связанных напрямую с общественной жизнью.
Локальные метаописания, подобные очерку «Сталинск», были элементами макроописания всей семиосферы (СССР). Этим высшим уровнем моделирования советской реальности являлся идеологический (коммунистический) дискурс, глобальный смысловой универсум, синтезировавший все бесчисленные метаописания. Последние создавались в разнообразных знаково-символических кодах и были призваны распространять нормативные способы мышления и мирочувствования, которые ориентировали сознание людей на принятие определенного дискурсивного порядка. Фактически так создавалась эпистемологически новая модель реальности.
Итак, архитектурно-идеологическое метаописание г. Сталинска частью регистрировало, частью конституировало определенную картину мира. Связь между дискурсивным порядком и вербальным планом выражения в очерке «Сталинск» может быть прослежена на разных уровнях: лексическом, грамматико-синтаксическом, символическом. Ниже предполагается методом «тщательного прочтения» [5, 157] доказать, что:
1. Модель мира, эксплицированная в очерке двух архитекторов, является мифологической в своих базовых параметрах (пространственно-временном, причинном, семантическом, персонажном);
2. Логико-семантическая структура текста и его образно-символическое наполнение воспроизводят ключевые моменты архаических космогоний.
Дальнейший анализ текста и будет структурирован перечнем универсальных для мифологического восприятия черт и этапов возникновения пространства.
1. Повествование из точки-итога космогонии
Выше была отмечена неслучайность архитектурного кода в рассматриваемом метаописании города. Выбор истории градостроительства в качестве сюжетной коллизии для создания популярного очерка свидетельствует о пробуждающемся эстетическом переживании повседневности. К тому же такой подход давал возможность описать городской ландшафт в четкой последовательности этапов его возникновения. Все это находит параллели в мифологическом мышлении. Миф определяет объекты операционально: суть вещи исчерпывается ответами на вопросы «как это сделано?», «как это произошло?» Именно так строится логика метаописания, повествующая изнутри хронотопа «здесь-сейчас», из ситуации уже полностью созданного Космоса, требующего теперь лишь совершенствования: «Сталинск сегодня – это большой современный город, крупный промышленный и культурный центр» [4, 24] – и лишь после этой исходной разметки системы координат начинается основное повествование.
2. Выделенный акт творения Космоса
Первые фразы очерка абсолютно эпичны и задают некую надмирную точку обозрения ландшафта, с которой охватывается взглядом огромная котловина «между отрогами Алтайских гор… и Кузнецким Алатау» [4, 5]. Дальнейшее повествование предполагает ниспарение с этой точки и фокусирование низлежащих и все более мелких планов. Начало же текста задает исходное состояние поля будущей кипучей деятельности кузнецкстроевцев: к нему нужно как бы прицелиться. Это типично для практики социального проектизма, в которой ландшафт рассматривается исключительно как материал и среда для реализации различных проектов.
Исходная точка космогонии – «в начале» – отмечена «поворотной вехой в жизни Кузбасса», а именно «решением ХYI партконференции» (апрель 1929 г.) [4, 14]. Оно стало тем Божественным Словом, благодаря которому возник мир, только слово это было обращено не к стихиям и первоэлементам, а к кузнецкстроевцам, «призванным» партией на грандиозное строительство. В демиургическом акте слово партии обернулось их волей (деянием), однако субъектом творения остается все же партия.
3. Возникновение Космоса как развертывание точки творения
В космогонии пространство возникает как распространение вовне по отношению к точке, в которой совершился акт сотворения. Городская культура любой эпохи порождает, как правило, радиальное пространство – в виде серии расходящихся от сакрального центра концентрических кругов, затухающих к границам Хаоса. Схема развертывания всего пространственно-временного континуума задается единой координатой «в начале». По генеральному плану 1948 г. «центральное ядро» города оформлялось в виде двух площадей: «главной городской площади прямоугольной формы», на которой «вырастет Дом Советов», и круглой транспортной площади, причем «обе центральные площади опоясываются широким бульварным кольцом, которое охватит весь обширный ансамбль городского центра <…> второе бульварное полукольцо большего диаметра свяжет прибрежный парк со всеми районными парками…» [4, 68-70].
4. Описание Хаоса до начала творения
Образами Хаоса в тексте метаописания являются природа, подлежащая покорению, и доиндустриальное состояние города Кузнецка. Состояние до творения описывается так: «Березовый лес на косогоре, кустарник да болота, а вокруг тайга – вот так выглядело место, где было решено построить один из величайших металлургических комбинатов мира» [4, 15]. В мифологической модели мира лес и болото – универсальные символы «чужого» («дурного») пространства, а также подлежащего освоению и космизации не-пространства. Хаотическая семантика доиндустриальности будет рассмотрена ниже.
5. Сохранение Хаоса на периферии Космоса
Хаос никогда не исчезает полностью в результате космогонии, он должен оставаться за пределами миропорядка как важнейший фактор динамики последнего (ср. центр – периферия в семиотической концепции ). Известно, что в случае исчерпания арсенала хаотических локусов они искусственно моделируются культурой. В тексте очерка Хаос представлен вполне архетипически: это непокоренная (пока) и потому угрожающая природа: «Со всех сторон город обступили крутые склоны гор. <…> Река Томь разрезает Сталинск на две части» [4, 17-18]. Горы, естественно, покрыты тайгой. Местность вокруг зарождающегося Космоса «необжитая, суровая», климат также «суров», отсюда необходимость постоянно преодолевать «неудобства и трудности жизни» вплоть до «противодействия врагов народа» (этот собирательный образ семантически коррелирует с «дурным» пространством) [4, 15-16].
6. Освоение Хаоса (периферийного и внутреннего) Космосом
Взаимоотношения Космоса и Хаоса предполагают непрекращающуюся латентную битву. Освоение Хаоса и приобщение его к «культурному» пространству решается в специальных ритуалах: обход территории по периметру (аналог – районирование и установка административных границ); переименование; организация пространства через дифференциацию и структурирование; сакрализация центра и ключевых точек нового пространства с помощью жертвоприношений и помещения в них сакральных ценностей (аналог – установка памятников, высадка деревьев и т. п.).
Лейтмотивом метаописания является тезис о полном преображении местности в ходе строительства города. Настойчиво подчеркивается «дурной» характер космизируемого пространства: «За короткий срок на месте староречья реки Абы, где долгое время стояло непросыхающее болото, была создана новая улица» [4, 52]; основной массив городских построек будет осуществлен после «осушения огромной площади Мохового болота» [4, 66]. «Заново застраивается правобережный район Сталинска» – вместилище доиндустриального небытия города.
Подробно описываются особые сложности освоения городской периферии (чрезвычайно хаотизированной местности рабочих районов Байдаевки, Зыряновки, Абашево): здесь «размещать [жилые дома. – И. Р.] было негде: с одной стороны громоздились крутые горы, под которыми лежал уголь [а это место для шахт. – И. Р.], с другой – расстилалась заболоченная Томская пойма» [4, 74] – и далее детально описывается процесс осушения территории. Борьба с косной враждебной природой и была постоянной битвой кухнецкстроевцев.
7. Моделирование центра
«Центр Космоса», «середина мира» – это точка максимальной сакральности пространства, представляемая следующими изофункциональными символами: храм, алтарь (жертвенник), персонифицированная высшая ценность, мировая ось, мировая гора, пуп земли, обелиск, (триумфальная) арка, колонна, очаг (огонь вообще), царский трон, колодец (источник, фонтан), мировое древо. Центр служит источником социальной, культовой, информативной и прочей регуляции коллектива.
Практически весь набор репрезентаций сакрального центра вычитывается из метаописания города Сталинска.
а) храм. Это «не только обозначение сооружений сакрального характера, но и символ «святыни» в любом мыслимом смысле» [6, 287]. Центр Сталинска 1930-х – это предзаводская площадь (ныне пл. Побед), действительное средоточие всей трудовой и повседневной жизни кузнецкстроевцев. Позже центр сместился на пр. Молотова (между Дворцом металлургов и кинотеатром «Коммунар»), а по генплану 1948 г. предполагался в районе современного «Универбыта» и восточнее. Центр Космоса не обязательно «привязан» к одному месту – он может «мигрировать», константой будет лишь само его наличие. Перенесение функций храма на завод действительно имело место в 1930-е годы (известно, что были даже случаи «исцеления» водами Абы, куда попадали заводские стоки), однако в тексте очерка подобных аллюзий нет. Тем не менее завод в данной модели мира бесспорно фетишизирован: КМК – это и главное местное божество, и одновременно алтарь главного местного божества;
б) алтарь. Центр упорядоченного мира отмечается жертвенником (ср.: Мундус, яма для жертвоприношений, вырытая Ромулом в точке пересечения улиц «квадратного Рима»). Обычные для текстов 1930-х годов риторические фигуры о принесении разнообразных жертв на алтарь родины в очерке не встречаются. Можно предположить, что это связано с трансформацией советского дискурса в 1950-е гг. Примечательно, что текст эпохи сменившейся политической конъюнктуры не содержит и развернутых синтаксических периодов о вожде. Даже название города никак не комментируется.
Роль жертвенника и алтаря выполняет опять же КМК. Символическое свидетельство этого – вмурованная в стену заводского тоннеля могила , «жертвенного агнца» завода. Мифологическому мышлению свойственно отмечать святость места сакральными могилами. Впрочем, о могилах – одного Заева или тысяч кузнецкстроевцев, выложивших своими костями площадку завода – ничего не сказано в книжке двух архитекторов. Можно усмотреть лишь отдаленную реминисценцию жертвенного огня: вечное марево дымов над заводом – аналог курящегося над жертвенником фимиама;
в) высшая персонифицированная ценность. Универсальная для 1930-х сакральная персонификация – образ вождя, а самым распространенным знаком святости места был памятник вождю. Уже в 1934 г. был установлен монумент у заводоуправления. Генпланом 1948 г. было предусмотрено воздвигнуть «монументальный памятник » на главной городской площади, против Дома Советов. Один из способов сакрализации пространства – упоминание о пребывании в нем великих людей. Очерк сообщает о визите на Маяковского, после чего поэт вдохновился на известные стихи [4, 15]. Такое искажение фактов для мифологизированного мышления не представляет проблемы: «мистическая сопричастность» Маяковского городу естественна;
г) мировая гора, мировая ось, обелиск, пуп земли, божественная вертикаль. Гора – распространенный во всем мире символ близости к Богу. Она возвышает человека над повседневным уровнем и приближает к небу как месту обитания богов. Гора – место просветления и божественного откровения [6, 59]. Сакрализуются как естественные горы (Фудзияма, Эльбрус, Меру, Сион, Синай, Кайлас, Олимп, Мустаг…), так и искусственные «горы богов» (зиккураты, пирамиды и т. п.). Горы часто выполняют функцию хранилища эзотерических сокровищ (ср. цикл легенд о Граале; уральская мифология, связанная с образом «хозяйки медной горы»).
Вершины великих гор часто окутаны облаками, которые образуют небесный трон божества (пророк Исайя: «Господь восседает на облаке легком»), указывают на его недостижимость и непостижимость, грозность (гром, молнии), а также символизируют плодородие (облака – носители дождей) и мужское начало в целом. Сам Бог суть гора (Давидовы псалмы: «…ибо Ты каменная гора моя и ограда моя»).
В метаописании Сталинска отмечается, что «площадка для завода была выбрана… против старого Кузнецка, у подножия прилегающей горы, а место для будущего города отведено несколько ниже…» [4, 15]. Акцентируется доминирующая вертикаль завода над прочим горизонтально ориентированным пространством: «Расположенный на пологом склоне горы завод господствует над городом, естественный пьедестал делает его еще более грандиозным и величественным» [4, 18];
д) очаг, огонь. Заключительные фразы метаописания насыщены архетипической символикой и создают яркий визуальный образ: «Ночью, когда идешь по опустевшим улицам Сталинска, чувствуешь, что город не спит. Гигантскими факелами горят над потемневшим городом трубы мартеновских печей. Их свет проникает в рыхлую пелену облаков, и они загораются матовым внутренним блеском, заливая город розоватым сияньем. Где-то вдали, между черными силуэтами домен, внезапно вспыхивает хлынувшая из них огненная река чугуна и шлака, и в то же мгновение яркое зарево охватывает все небо» [4, 76]. Врезающаяся в небо вертикаль (в восприятии кузнецкстроевцев – гигантская), соединяющая верхний и нижний миры, свечение до сияния, уходящие в небо дымы и их цвет (днем голубой, ночью розоватый), непостижимая для смертного разума «органика» завода, его самодостаточность, синкретический сплав его жутких (завод-монстр, Молох) и священных (алтарь, божественное место) аспектов – все эти черты типичны для нуминозных объектов, о чем свидетельствуют многочисленные исследования К.-Г. Юнга.
В данном фрагменте стилистическими средствами советского кода описано не что иное, как традиционная Эпифания (Богоявление). Характерно семантическое градуирование лексического ряда, связанного с образом огня: факел – свет – блеск – сияние – огненная река – яркое зарево. Это крещендо: от освящения (через освещение) города, залитого «розоватым сияньем», до сакрализации всей вертикали мироздания. Финальное «яркое зарево во все небо» имеет мифологический аналог в : град Господень не нуждается более в храме – ибо Господь Бог и есть его храм, «и город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его». Сам Бог суть «огонь пылающий»;
е) источник, фонтан, колодец. Все это устойчивые мифологические образы животворной и оплодотворяющей божественной влаги. Рай немыслим без священных рек; на раннехристианских изображениях нередко можно видеть колодец-источник сада-рая, из которого вытекают четыре реки [6, 121]. Фонтан может интерпретироваться как контаминация символов реки и колодца (бьющий ввысь поток), как соединение мужского и женского принципов бытия. Шум фонтана подчеркивает его динамизм как источника вечной жизни и вечной молодости. Метаописание подчеркивает райский облик завода: «Богато озеленена и украшена цветниками, фонтанами и красивыми решетками территория самого металлургического комбината; она отличается образцовой чистотой и выглядит не хуже, чем многие городские улицы»[4, 22]. Известно также, что фонтан был устроен и в самом центре города – на предзаводской площади у монумента Сталину. Их пространственное сближение создает образ источника «целебной воды», вечной жизни и возрождения;
ж) мировое древо. Универсальный архетипический символ древа представлен в метаописании образом сада, отсылающим к образу рая (Эдема). Сад – уходящий в доисторические времена образ безмятежного места для безгрешных первых либо последних людей. Это огороженная священная роща покоя, благополучия и досуга, символ покоренной и ухоженной природы [6, 220]. Изобилующие в саду цветы – символы молодой жизненной силы, возрождения, богоугодности, а также солнца и середины мира (из-за мандалической структуры лепестков) [6, 291].
В семантике сталинского города-сада как земного рая актуализирована его предназначенность для «последних» («новых», лучших, совершенных, избранных) людей. Сад – фоновый образ в контексте метаописания. Популярная в первой трети ХХ в. градостроительная концепция города-сада была важнейшей в эпоху первоначальной застройки Сталинска, однако в тексте очерка она нигде не упоминается и вообще была дискредитирована еще в середине 1930-х. Тем не менее текст перенасыщен «садовой» символикой. Она вводится сразу после цитирования Маяковского. На с. 20-23, где начинается собственно архитектурное описание города, в 70 строках 32 раза (!) встречаются слова и развернутые лексические единства, отсылающие к соответствующей семантике.
Итак, текст метаописания содержит практически полный набор мифологических констант, характерных для космогонического описания пространства. Объем статьи не позволяет эксплицировать систему бинарных оппозиций, образующих знаково-символическую сетку советской повседневности, а также рассмотреть типично мифологические репрезентации антропоморфизма, анимизма, амбивалентности и отождествления значимости с размером в доминантном коде метаописания.
Важным показателем наступления стадии самоописания семиосферы является установление ею символических границ с ино - и внесемиотическим окружением. В результате семиотической демаркации появляется корпус «как бы несуществующих» объектов, нерелевантных в принятой метаязыковой системе координат. В тексте метаописания-гида «Сталинск» это инобытие четко обозначено: и пространственно (Кузнецк), и хронологически (до 1917 г.), и сущностно (доиндустриальное состояние).
Принцип повествования – ab ovo, как и следует в космогонии. Космогонические мифы часто начинаются с описания того, что предшествовало творению, т. е. не-бытия, не-пространства, Хаоса. Вначале «ничего еще нет» и быть не должно: пространство в мифе не предшествует заполняющим его вещам, а конституируется ими. Задача мифа – рассказать о последовательности демиургических актов. Но необходимая «пустота до творения» в рассматриваемом тексте большей частью искусственно моделируется средствами идеологического кода. Идеальным исходным состоянием для реализации великих задач было бы абсолютное культурное «ничто», дикая непокоренная природа. Этой желательной картине мешал Кузнецк с его более чем 300-летней историей.
Но текст о новом городе все же не мог обойти упоминанием исторический город. Пассаж о «предке города Сталинска» краток и акцентирует не урбаноантропологический облик Кузнецка, а историю освоения местных «драгоценных недр». Так, рассказ о раскопках Маякова городища становится поводом для замечания об «умении обитателей этих мест добывать металл с древнейших времен»; строительство острога дает повод акцентировать «большую сноровку» русских казаков в отливке «из местных руд отличных пушек»; местное автохтонное население также упоминается лишь в аспекте его кузнечного мастерства, которое было «лучше свейского» [4, 10-11]. Геологоразведочный пафос параграфа любые исторические данные освещает исключительно в ракурсе их соответствия дальнейшей великой судьбе этих мест, которая была предопределена уже этимологией топонима «Кузнецк». Прочая информация исключается как неважная и «несуществующая».
Краткий исторический экскурс результируется выводом о ничтожности старого города накануне грандиозных перемен, так как единственный критерий значимости в советском идеологическом коде – индустриальный: «В 1917 г. город насчитывал всего 3000 жителей и состоял исключительно из деревянных одноэтажных домов. Всю промышленность Кузнецка составляли небольшой пивоваренный и водочный заводы, два кирпичных завода и кустарные кузницы» [4, 12]. («Ничтожность» утрирована до искажения фактов: Кузнецк состоял не «исключительно» из одноэтажных и тем более деревянных домов.) Сведений иного характера о Кузнецке метаописание не сообщает: ни о его архитектуре, ни о повседневном укладе, ни о значительных людях, – подобная информация неактуальна в перспективе социального проектизма. Для открытия текста, подобного «Кузнецкой летописи» , требовалась смена эпох.
Такое прошлое советский проектизм может вводить в собственную систему координат только как точку отталкивания, некий абсолютный минус, причем исключительно с целью его изживания и преодоления. Именно поэтому старый Кузнецк является образом не-бытия в мифологеме Сталинска. Этого города действительно «не было», когда начались подготовительные работы по возведению КМК, о чем красноречиво свидетельствует панорамный фотоснимок «долина реки Абы до строительства города Сталинска» [4, 16-17]. Он демонстрирует абсолютно «чистое» природное пространство без каких-либо «культурных примесей». Здесь метаописание не грешит против исторической правды, но тем не менее фотография в полной мере наделена необходимыми коннотациями благодаря самому контексту ее размещения. О существовании исторического Кузнецка прочно забыто: «На правом берегу районы, связанные со строительством шахт и новых предприятий» [4, 18] – и только. Кузнецк не существует в индустриализированной модели мира Сталинска.
…Любой текст, особенно вербальный, содержит в свернутом виде все фундаментальные компоненты картины мира конкретной эпохи, и они могут быть «вычитаны» из него. Этому способствует деинституционализация той реальности, которая была порождена метаописанием и одновременно зафиксирована в нем. Крушение советского дискурсивного порядка обнажило механизмы его конструирования и сделало доступными анализу в результате перехода из актуального бытия в пространство рефлексии.
Литература
1. Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания [Текст] / П. Бергер, Т. Лукман; пер. . – М.: Медиум, 1995. – 323 с.
2. Лотман, мыслящих миров. Человек – Текст – Семиосфера – История [Текст] / . – М.: Изд-во «Языки русской культуры», 1996. – 464 с.
3. Десять лет города угля и металла [Текст]: сборник. Издание Юбилейной комиссии по организации празднования 10-летия КМК им. Сталина и города Сталинска / под ред. А. Фурман и др. – Сталинск: «Большевистская сталь», 1939. – 288 с.
4. Светличный, [Текст] / , . – М.: Гос. изд-во лит-ры по строительству и архитектуре, 1954. – 80 с. – (Серия «Архитектура городов СССР»).
5. Современное зарубежное литературоведение (страны Западной Европы и США): концепции, школы, термины [Текст] / сост. , . – М.: Интрада, 1996. – 320 с.
6. Бидерманн, Г. Энциклопедия символов [Текст] / Г. Бидерманн; пер. с нем. – М.: Республика, 1996. – 335 с.
