“Гранатовый браслет”
“Гранатовый браслет” написан зрелым мастером, более замысловатой стала композиция повести, тоньше стиль, соответственно, усложнились характеры, углубилось содержание.
Построение повествования действительно примечательно. V-ть из XIII-ти главок – экспозиция. Только в V-ой главке завязка конфликта: горничная Даша, “к неудовольствию” княгини Веры Николаевны, прерывает ровное течение ужина, шепчет ей о визите “Красной шапки” с письмом. Вестник-домино нарушил безмятежное, “ровное” движение праздника-веретена у Шеиных, описанного, кстати, так, что, вызывает в памяти вечер у фрейлины Шерер, в начале романа Л. Толстого “Война и мир”. Посыльный усиливает мотив тревоги, скрытый в подтексте с первых строк повести, описывающих гнетущую непогоду, выброшенные на берег “трупы рыбаков”. А совсем перед известием от горничной Вера пересчитала гостей, их оказалось тринадцать, и подумала: “Вот это не хорошо!” Присутствие мотива тревоги было в минорном настроении именинницы, в тоне беседы сестер у “края обрыва”. Предчувствиями беды веет от подарков. От мужа Вера получила “прекрасные серьги из грушевидных жемчужин”. Но жемчуг считается самой несчастливой драгоценностью. По народному поверью, жемчужины – это слезы ангелов, заметим, слезы тоже имеют грушевидную форму. Еще более странный подарок Вера получает от сестры. Анна подарила ей записную книжку, оклад которой отделан бархатом и золотом. Именно оклад, потому что чистые листы здесь кощунственно заменили страницы, заполненные божественными писаниями. Книжка сделана из древнего молитвенника. Впрочем, записная книжка с чистыми листами – предмет, допускающий в данном сюжете разные ассоциации и толкования.
Предчувствие тревоги оборачивается тревогой, знаком скорой беды, когда именинница, еще не читавшая письма, рассматривает браслет: “«Точно кровь!» – подумала с тревогой Вера”.
Тревожные аккорды, то затихающие, уходящие куда-то вниз, то все более громкие, поднимающиеся вверх, усиливают трагически, романтически возвышенное движение основной музыкальной темы во второй сонате Бетховена, любимом музыкальном произведении Куприна, особенно в части Largo Appassionato (op. 2. № 2), играющей ключевую роль в структуре текста.
Главный герой повести, конечно, мелкий чиновник Желтков, вокруг него строится композиция, существование этого характера движет сюжет, это имя могло бы озаглавить повесть. Однако сам он на страницах повествования появляется однажды, в непродолжительном эпизоде, и до этого однажды о нем шел разговор на семейном совете у Шеиных. Рассказ в картинках князя Василия Львовича – не в счет. Это сторонний шарж: так князь представляет Желткова по слухам. Но пародированная история умирающего от любви телеграфиста, завещающего Вере “две телеграфные пуговицы”, - это еще и очередное мистифицированное предупреждение о приближении трагедии. О главном герое говорится немного, но забыть его трудно, он из разряда нарицательных, почти мифических. Автор добивается этого тем, что, говоря языком живописцев, помещает его на полотне в точку перспективы, в точку отсчета.
Самое значительное пространство повести отдано “дедушке”, как называют сестры генерала Аносова. Биография этого персонажа, смелого, бескорыстного, нравственного, по детски чистого, всеми обожаемого, включая повествователя, описана в деталях. Бывший офицер Куприн представляет свой идеал военного человека, достаточно романтический. Аносов говорит то, что близко автору, говорит о ликах любви, вспоминая случаи из жизни, и – об “истинной” любви, которая повторяется “один раз в тысячу лет”, но благодаря которой живет человечность, продолжается род людской… Автору-повествователю можно доверять или не доверять, но обаятельному Аносову не верить нельзя... За это “доверие” автор так щедр к этому герою. В рассказах Аносова о любви встречаются персонажи по силе снизошедшего на них чувства близкие Желткову, он предполагает то, что в финале станет очевидностью для Шеиных.
Почти все персонажи повести по-своему интересны, за исключением “чопорного”, сухого Николая, брата Веры и Анны.
“Гранатовый браслет” – маленькая энциклопедия возможных любовных (в житейском смысле) отношений: тривиальных, верных, адюльтерных, односторонних, верных, но без намека на взаимность и т. д. Пошлость массовых браков, скоропалительных, без внимания к велению души, разоблачает Аносов, рассказывая и о себе, когда он пришел просить руки “святого существа” у “грустного” родителя: “А у папы уже глаза мокрые… «Милый! Я давно догадывался… Ну дай вам бог… Смотри только, береги это сокровище…» И вот через три месяца…”. В этом выразительном эпизоде Куприн явно рассчитывает на реминисценцию сцены благословления Пьера и Элен князем Василием в упомянутом романе Л. Толстого. Всем обозначенным в повести отношениям сказано: “не то”. За исключением, может быть, отношений супругов Шеиных, познавших и “страстную любовь”, и “чувство прочной, верной, истинной дружбы”. Их союз омрачало только отсутствие детей, которых Вера “жадно хотела”. Деталь примечательная, допускающая мистическое толкование какого-то скрытого неблагополучия, высшего неприятия их союза. Ведь, как говорит Книга Книг, “браки заключаются на небесах”. И еще одна примечательная деталь. Аносову, рассуждающему об отсутствии “настоящей любви”, Анна возражает примером своего “с Васей” счастливого брака. “Дедушка” явно нехотя соглашается. Из его рассуждений следует, что счастливый брак – не гарантия истинной любви, связанной с материнством.
Кульминационный момент повести – встреча Желткова с мужем и братом Веры. Черствому Николаю не дано понять то, что сразу понял Василий. Князь переживает, как это нередко случается у Куприна, момент озарения, он осознает соприкосновение с тайной, видит человека пораженного высокой, прекрасной – болезнью, “прекратить” которую, как того требует Николай, он не в силах. Эта сцена написана в толстовской психологической манере “диалектики души”. Сначала чиновник чрезвычайно растерян, он не знает, как себя вести, что предложить… Состояние крайней растерянности передано мимикой, речью, жестами, например, “бегающими” пальцами, “застегивающими и расстегивающими пуговицы”. И вдруг – перелом, Желтков делается вальяжен, “удобно” садится, закуривает… Брат Веры пригрозил применить “власть”, пугает властью того, кто не презрел смерть. Желтков смеется. Примитивный Николай для него больше не существует. Вновь обретая серьезность, Желтков обращается исключительно к Василию. Он догадывается, что муж любимой женщины понял глубинное значение ключевой фразы: “Я знаю, что не в силах разлюбить ее никогда…”. И конкретно – словосочетание “не в силах”. Князь Василий осознал мистическую подоснову этих больших чувств, говорит о “трагедии души”. Потом и Вера будет рассуждать о таинственном, о “чем-то ужасном”, что вмешалось в их жизнь.
За сценой встречи следует скорая развязка. Вера отказала Желткову видеть ее, но это то, ради чего он жил, что наполняло его дни “громадным счастьем”. Жизнь, как она есть, здесь, теряет смысл или становится невыносимой. Желтков “уезжает”, как щадяще назвал он свое самоубийство в прощальном письме, потому что любить, без надежды видеть, он может и “там”. В посмертных описаниях счастливого Желткова, человека, нашедшего “блаженный и безмятежный” покой, нет авторской натяжки. Таков контекст. Мистическая составляющая этого характера так значительна, что писатель заставляет читателя поверить в то, что Желтков прочувствовал признательность любимой женщины, открыто посетившей его, положившей ему под шею красную розу, цветок, символизирующий любовь.
Конечно, Куприн представил исключительный характер, наделенный исключительной силой чувства. Приближение к нему страшит, как страшит все неведомое, ненормальное. Желтков нормален в высшем – горнем - смысле, в кратком письме дважды говорится о “божьем” промысле в дарованных ему, как награда, чувствах. В нем святость, эталон. Словно боясь быть не понятым, автор вложил в уста Василия оправдательную фразу: он “вовсе не был сумасшедшим”. Сам же Василий нормален в земном – дольнем - смысле, поэтому он, такой добрый, благородный, явно, более понятен и даже более близок читателям.
“Гранатовый браслет” – наша классика. И все-таки, думается, в финале автору изменяет чувство меры, он впадает в излишнюю мистификацию. В заключительной главке в гости к Вере Николаевне приходит пианистка, совершенно эпизодический персонаж. Княгиня просит ее сыграть что-нибудь, не сомневаясь, что сыграно будет “то самое место из второй сонаты, о котором просил… Желтков”. Так и случилось. Впрочем, возможно, это один из многих дискуссионных вопросов, заложенных автором в глубокий подтекст.
