(Белгородский государственный университет)
Предметная область институционального дискурса:
что предъявляется как действительное в общественно значимых текстах?
Автор предпринимает попытку сравнения онтологического параметра четырех институциональных дискурсов – политического, религиозного, юридического и образовательно-педагогического. Обосновывается, что специфика предметной области институционального дискурса решающим образом определяет картину мира человека, а несоответствие предметного содержания влиятельных дискурсов может являться причиной её рассогласования.
Ключевые слова: дискурс, институциональный дискурс, предметная область, институт, картина мира, действительность
Интенсификация процессов коммуникации в современном мире достигает тех масштабов и той степени, при которых переплетение языка с действительностью приводит к образованию своего рода «плавильного котла», в котором предмет становится сложно отличить от его наименования, а номинируемое действие – от самого поступка. С семиотической точки зрения, первичная знаковая система уступает место вторичной – знаково-символической (семантико-информационной) системе. Дискурс, понимаемый как исторически и культурно обусловленная речемыслительная деятельность, направленная на формирование, воспроизводство и трансляцию смыслов, становится первичной реальностью (а в таких областях жизни человека, как политика, художественное творчество – зачастую единственной реальностью). Наше представление о действительности зависит не только от личного опыта, но и от сформированной и формируемой в публичном и институциональном пространстве картины мира, понимаемой как стабильная система высказываний о действительности, в которой переплетены интересы субъекта дискурса, ценности общественного института, официальное и стихийное общественные мнения, традиционные представления и т. д. Действительность не столько отражается в дискурсивных практиках общественных институтов, сколько предъявляется в них как «(не)оптимальное», «(не)адекватное», «(не)нормальное», «(не)естественное», «(не)допустимое» положение дел.
Эти закономерности и тенденции приобретают особую специфику в контексте распространенного факта непонимания людьми языка, текстов, контекстов медицинского, юридического, политического, образовательно-педагогического дискурсов. С одной стороны, такие институциональные тексты прочно интегрированы в ткань нашей жизни, но, с другой стороны, мы испытываем неудачу, пытаясь понять их содержание без помощи «специалистов» и «профессионалов». Нам требуются посредники (своего рода «дискурсные переводчики») для понимания текстов законов, медицинских диагнозов, административно-бюрократических документов, сакральных текстов. А в зависимости от того, как мы понимаем институциональные тексты, мы формируем определенное представление о действительности и определенным образом организуем личный и коллективный опыт. Реализация и рецепция институционально регламентированного дискурса приводит к воспроизведению определенной системы общественных (социальных) отношений, идентичностей и фактов. Главной особенностью институционального дискурса является не только и не столько сообщение о чем-либо, не семиотическое «отражение» объективности, сколько конструирование социальных смыслов. В этом отношении роль институциональных экспертов и содержания общественно значимых текстов представляется одной из ключевых в предъявлении действительности в современном обществе.
Рассмотрим особенности номинируемых объектов (предметной области, «онтологического» измерения) в наиболее влиятельных институциональных дискурсах современности – политическом, религиозном, юридическом и образовательно-педагогическом.
Политический дискурс. Предметную область политического дискурса составляют отношения подчинения и доминирования (т. е. власть) и их агенты. Политические сообщества, политические агенты, традиции, ритуалы, нормы, политическая культура и идеология - все это составляет предметное поле дискурса политики и на первый взгляд характеризуется принадлежностью к области социального. Однако, типичным для политического дискурса является постулирование многозначных, неопределенных, трудно поддающихся точному определению объектов: несмотря на то, что таковыми являются большинство социальных категорий, семиотический механизм «онтологизации», применяемый в политическом дискурсе, отличается повышенной «референциальной девиацией» [Шейгал, 2004: 53]. В то время как иные виды дискурса достигают относительной референциальной точности за счет оперирования негативными объектами (например, категория здоровья в медицинском дискурсе конституируется за счет обильного присутствия противоположных категорий патологии, болезни, отклонения и проч.), политический дискурс усиливает неуловимость референта. Прагматически это объясняется тем, что «конечной целью политика является не столько уточнение понятийного содержания ключевых терминов, сколько провоцирование желаемой реакции адресата» [Green, 1987: 2] (Перевод мой. – Е. К.).
Рут Водак подчеркивает, что власть представляет собой психический феномен, а не социальный [Wodak, 1994: 30-42], и этот факт маскируется в политическом дискурсе: власть объективируется, и, следовательно, подчинение индивида конституируется как следствие объективного положения дел, а не его собственной воли. Это отличает политический дискурс от педагогического, медицинского, юридического и научного дискурсов, в котором объекты конструируются за счет, соответственно, подавления психического социальным, смешения психического и физического, абсолютизации социального или физического. С другой стороны, это отличает политический дискурс от религиозного, в котором объекты могут полагаться также в области психического, но при этом это открыто постулируется.
«Онтологический перенос» является специфичной чертой политического дискурса и проявляется не только в смещении социального в область психического, но и неопределенности «физических» границ объектов политического дискурса. В наиболее явном виде эта особенность проявляется в отношении геополитических объектов. Так, Балканы в политическом дискурсе – это не то, что очерчено географическими границами; это исключительно подвижное образование, фиксирующее конфессиональные, этнические и культурные явления. Это не географический объект в прямом понимании, но объект именно политический, онтологический статус которого зависит в большей мере от расстановки политических сил и акцентов, от интенсивности «диспозитива политической культуры» и общего ритуала говорения на политические темы.
Мы можем предположить, что граница между дискурсными политическими объектами лежит не в собственно предметном (физическом, географическом, природном) мире. Это не та граница, которая разделяет страны в действительности; это место культурного разлома – то место, где допустимое, само собой разумеющееся, нормальное и естественное перестает быть таковым. Таковыми объектами в политическом дискурсе являются, как мы уже сказали, «Европа», «Ближний Восток», «Балканы»; в образовательно-педагогическом – «школа», «круг общения», «компания»; в юридическом – «места лишения свободы», «юридическое лицо» и так далее. Поскольку для политического дискурса базовым вопросом является вопрос достижения, удержания и поддержки власти, то границы номинируемых объектов будут устанавливаться в соответствии с тем, как и в каком направлении распространяются властные амбиции и за счет каких именно объектов предполагается реализовать власть. Вероятно, более показательными свидетельствами «борьбы за принадлежность Европе» являются попытки различных политических акторов позиционировать себя в центре – хотя бы географическом – европейского пространства. Известны архитектурные сооружения, обозначающие «географический центр Европы», располагающиеся в Беларуси, в Западной Украине, в Польше, в Чехии.
Религиозный дискурс. Предметы религиозного дискурса могут быть формально отнесены и к физической, и к социальной области, однако даже в этом случае они трактуются как «производные» от сверхъестественных сил. Религия обладает достаточно сложной системой референций, которые имеют, как минимум, два уровня: первый – это доступные наблюдению и восприятию предметы и явления (физические, социальные, психические), второй – сущности, полагаемые как причина явлений первого уровня, но являющиеся при этом иррациональными. С точки зрения религии, восприятие предметов и явлений физического, социального и психического характера как автономных (существование которых не определяется существованием иных предметов и явлений) выражает наивный взгляд на положение вещей. Семиотически говоря, предметы первого уровня в религиозном дискурсе выступают в качестве означающих по отношению к предметам второго уровня, в то время как последние – в качестве «сверхозначаемого».
Эта особенность определяет достаточно высокую степень знаковости предметной области религиозного дискурса: не случайно приметы, предзнаменования, знамения являются типичными репрезентациями действительности именно в религиозном дискурсе. В некотором отношении аналогичная ситуация характерна для медицинского дискурса, в котором диагностические процедуры также выстраиваются относительно «знаковости» (симптоматичности) процессов и явлений. Однако, различие заключается в том, что медицинский дискурс фактически не предполагает выход за пределы физической (и психической) реальности: одни процессы и явления физического мира являются симптомами других, но также относящихся к физическому миру. В то же время религиозный дискурс специфичен «онтологическим смещением» в его предметной области, при котором предметы одной «онтологической области» определяются предметами другой «онтологической области».
Важно отметить, что одна из ключевых для религиозного дискурса категория духовного понимается как то, что характеризует не только «сверхчеловеческие силы» (что может иметь отношение и к предметам физического мира), но и в буквальном понимании «сверхъестественные» силы, то есть не являющиеся результатом естественных («материальных», физических) процессов. Между тем, некоторые разновидности религиозного дискурса практически не противопоставляют духовные и материальные предметы и, соответственно, их центральным предметом являются не «духовные существа», но «вечные существа» - таковы, например, боги античного пантеона, которые трактовались в античном религиозном дискурсе как «не менее материальные», чем иные живые существа, однако, их отличие понималось в преодолении ими смерти, в конечности существования. Но и в этом случае мы имеем дело с категорией «сверхъестественного», которая фиксирует нарушение физических законов, «чудо», а значит, во-первых, не принадлежит к физической предметной области и, во-вторых, трактуется как причина или условие физического («материального») мира.
Такая достаточно сложная система (или точнее - иерархия) предметов и референций религиозного дискурса предполагает, что коммуниканты должны переживать мистический иррациональный опыт или предпринимать некоторые усилия по воображению иной, отличающейся от наблюдаемой материальной, реальности. Комплекс таких воображений (фантазий, фикций, образов несуществующего) обозначается как иррациональная виртуальная предметная область, которая, собственно, и является доминирующей в религиозном дискурсе, в то время как иные предметные области второстепенны.
Виртуальную предметную область религиозного дискурса составляют феномены, выраженные в таких категориях, как «Бог», «душа», «Истина», «спасение», границы действия которых ограничены действием веры. Описывая модель политического дискурса, мы отметили, что границы политических объектов определяются не их реальными границами, а векторами и силой действия внутренних системообразующих дискурсных факторов. Если в отношении политического дискурса такой «центробежной силой» является направление и сила распределения власти, то для религиозного дискурса – действие и значимость мистического опыта, переживаний и ценностей, поддерживающих веру. Иными словами, объектом веры может быть то, что рационально непознаваемо и может быть осознано и пережито как ценность. Более того, объект веры наделяется статусом абсолютной ценности («ценности высшего порядка»), что означает требование действовать в соответствии с нею и вопреки спонтанным и спорадическим положениям вещей, обстоятельствам, сомнению, и даже – общеразделяемому здравому смыслу, о чем говорит достаточно распространенный религиозный принцип самопожертвования ради веры. Феномены религиозного самоограничения и самоотречения, добровольных испытаний и лишений, аскезы объясняются и конструируются в религиозном дискурсе как производные от самой природы объекта веры.
Специфичные субъектные практики, принятые и поддерживаемые в религиозной культуре, обусловлены интериоризацией виртуальных объектов во внутренний план. В данном случае обнаруживается связь между религиозными переживаниями и предметной областью дискурса. Психическое «вживание» в объект веры, присвоение ценностей, с одной стороны, и восприятие объектов веры как существующих в действительности и даже «сверхсуществующих» - с другой,- всё это позволяет сделать вывод, что для религиозного дискурса характерны не только виртуальная, но и психическая предметная область.
На наш взгляд, онтологическое поле религиозного дискурса определяется не только самими объектами действительности (что было бы затруднительно утверждать, говоря об иррациональных объектах), но и силой и вектором религиозного переживания и мистического опыта. Дискурсные религиозные объекты становятся предметом обсуждения и мышления, если они включены в личный опыт и в личные переживания субъекта.
Помимо виртуальности и интериоризованности предметы религиозного дискурса достаточно сильно категоризованы. Поскольку он, помимо прочего, преследует цель социальной интеграции, то такая категоризация объектов, имеющих социальную природу, осуществляется по принципу «свои – чужие». К «своим» традиционно относят индивидов, разделяющих либо одну конфессию в границах вероучения, либо одно вероучение, либо любое вероучение (то есть все верующие). Актуализация того или иного содержания группы «своих» достигается в религиозном дискурсе в зависимости от характера группы «чужие»: в одних случаях «своими» могут быть обозначены, например, католики, поскольку в конкретных обстоятельствах в качестве «чужих» выступают протестанты; в иных случаях, в категорию «своих» могут быть отнесены все верующие, если угроза видится в лице атеистов. Вопрос социальной категоризации безусловно требует своего отдельного изучения в рамках социологических, социально-антропологических и социально-психологических подходов к анализу дискурсных механизмов категоризации реальности.
Юридический дискурс. Предметная область юридического дискурса включает в себя три «онтологические сферы»: во-первых, это объекты «фактуальные» (относящиеся к действительному положению дел, индивидуальным и коллективным действиям), во-вторых, объекты «поведенческие» (относящиеся к действиям и отношениям), и, в-третьих, «абстрактные» объекты (относящиеся к отвлеченным категориям, позволяющим совершать когнитивные операции с «фактуальными» и «поведенческими» объектами – то есть классифицировать, обобщать, оценивать положения дел и действия, etc.).
К объектам первого типа относятся предметы материального мира, вещи. Однако, юридическое понятие «вещи» не совпадает с аналогичным естественнонаучным понятием. Различия касаются преимущественно двух аспектов. Во-первых, вещи как объекты юридического дискурса и объекты права располагаются в пределах человеческой деятельности и имеют материальные границы, придающие им собственно физический смысл вещи, в отношении которой представлялось бы возможным распространить волю индивида или группы индивидов. Так, нефть не может мыслиться как объект права до тех пор, пока не установлено её местонахождение и возможность её добычи; при этих условиях она наделяется статусом объекта права и «приобретает» субъекта права – государство или определенные группы людей. Равным образом, небесные тела не могут трактоваться как объекты юридического дискурса, пока не обеспечен непосредственный и регулярный доступ к ним. Так, Солнце не может стать объектом права, в то время, как в настоящее время уже известны юридические прецеденты закрепления статуса объекта права за территориями Луны. В то же время, объекты юридического дискурса, как правило, имеют или могут иметь определенные физические границы. Так, объектом права не может быть вся вода, но только те водные ресурсы, которые имеют четкие физические границы в виде берегов, сосудов, водопроводов, etc. Право природопользования может распространяться на природные ресурсы лишь в силу того, что они размещены на территории, имеющей условные границы государства, которое выступает в качестве субъекта правопользования. Во-вторых, к предметам юридического дискурса относятся также и так называемые «ожидаемые вещи» (res futurae), которые не существуют в настоящем, но их появление ожидается в будущем (например, урожай). Эта особенность свидетельствует о том, что онтология юридического дискурса актуализирует не только настоящее, но и будущее, что в значительной степени отличает его от иных типов дискурса. То, что, например, в политическом дискурсе рассматривается как предмет прогнозирования, в юридическом может расцениваться как предмет настоящего положения дел (например, продукты труда). В то же время, характерное для юридического дискурса представление о «вещах» как о предметах, на которые может быть распространено наше влияние, максимально совпадает с онтологическими характеристиками политического дискурса.
Специфика предметной области юридического дискурса подчеркивается также достаточно уникальной классификацией физических предметов как объектов права – они понимаются как движимые и недвижимые, делимые и неделимые, главные и побочные, индивидуальные и родовые и т. д. В основе подобных типологий, на наш взгляд, лежат представления о ценности того или иного физического предмета, которая определяет его содержание как объекта права. Например, автомобиль может восприниматься как объект права только при соблюдении условия его неделимости; изъятие из него двигателя автоматически лишает его практической ценности, и он с большей вероятностью может быть лишен статуса объекта права. Аналогичным образом осуществляется разделение объектов физического мира на индивидуальные и родовые: представление о равной ценности двух различных вещей позволяет взаимозаменять их, в то время как представление об уникальной ценности вещи наделяет ее статусом незаменяемого объекта права.
Эти особенности свидетельствуют о том, что предметы физического мира трактуются в юридическом дискурсе как участвующие в системе ценностных отношений, то есть – как часть социальных отношений, поскольку в качестве объектов права они устанавливаются только в связи с их отношением к человеческой деятельности и их использованием в ценностно нагруженной социальной практике. Право – ключевой предмет юридического дискурса – понимается как то, что принадлежит индивиду или группе индивидов по отношению к другому индивиду или группе индивидов. Если вообразить себе ситуацию полной изоляции индивида от общества, то наделение его статусом субъекта права было бы бессмысленным.
С другой стороны, категория ценности в определенной степени детерминирована иными дискурсивными представлениями о ней: достаточно распространенным является построение юридических суждений о моральных аспектах определенного поступка на основе представления о морали, культивируемого религией, распространенной в обществе (например, шариатское право и суд), а значит – представления прямо или косвенно связанного с мистическим опытом индивида или группы.
Второй тип объектов юридического дискурса – «поведенческие» объекты – выражает действия и отношения индивидов и групп индивидов в качестве объектов права. Как и в случае с объектами первого типа, речь не ведется о наделении статусом объекта права любых действий и отношений, но только тех, которые имеют или могут иметь ценностное содержание, а также которые обусловлены законами природы и возможностями индивида. Так, многие нерационализируемые повседневные действия (например, приём пищи, чтение газеты, зевание, обзор товаров на витрине, посадка в транспорт и т. п.) не имеют статуса объекта права, поскольку не имеют достаточно четко выраженного ценностного содержания, то есть не могут в значительной степени ограничить свободу чьей-либо воли и не обладают явным социальным смыслом. И так же, как и в отношении «фактуальных» объектов, правовой статус может быть закреплен за возможными, потенциальными, ожидаемыми действиями и отношениями (например, правовой статус получают будущие воспитательные действия родителей новорожденного ребенка). Ожидаемые действия часто связываются с текущим социальным статусом субъекта: выполнение индивидом определенных социальных ролей, а точнее - социальная категоризация индивида, формирует систему ожиданий в отношении его поступков, а их нарушение часто трактуется как противоправные действия. Так, невыполнение родителями своих воспитательных функций трактуется как нарушение ими социальных обязательств – и определенных ожиданий от их поведения – и предполагает применение санкций в их отношении. Иными словами, юридический дискурс содержит систему социальной идентификации индивида и его возможных действий, при этом ожидаемые действия трактуются в связи с социальной идентичностью. В этом очевидна связь юридического дискурса с социологическим: конвенциональное знание о социальных характеристиках и обусловленных ими конкретными действиями индивида очевидно коррелирует с социологическими представлениями о них.
Третий тип объектов юридического дискурса – абстрактные - представляют собой целостные образования, отражающие существенные свойства предметов первых двух типов, и составляют едва ли не наиболее многочисленную группу объектов юридического дискурса. К ключевым объектам этого типа относятся «право», «закон», «справедливость», «достоинство», «вина», «нарушение», «мораль», «честь», «приговор», «наказание» и другие. С помощью «абстрактных» объектов субъект юридического дискурса может обобщать и отождествлять объекты первых двух типов, идеализировать их, фиксировать их существенные свойства, а также определять их потенциальную осуществимость. Например, то или иное представление о чести может позволить объединить ряд конкретных действий в категорию порочащих, а представление о вреде может способствовать оценке конкретных физических предметов как заведомо опасных для реализации права. Иными словами, ценностное содержание «вещей» и действий определяется абстракциями юридического дискурса, что в некоторой степени отличает его от одних типов и сближает с другими типами дискурса: например, для политического дискурса характерна скорее контекстуальная и прагматическая (зависящая от конкретной «расстановки» политических сил и конкретных политических интересов) обусловленность содержания его объектов, в то время, как онтология религиозного дискурса, как и юридического, основывается на абстрактных представлениях.
В то же время, «юридические абстракции» не всегда имеют однозначное содержание и обладают, скорее, конвенциональным, нежели абсолютным характером. Например, справедливость как абстрактный объект юридического дискурса может трактоваться как то, содержание чего определяется решением суда, основанным на интерпретации судьей конкурирующих заявлений, что фактически лишает категорию справедливости метафизического или даже социально-экономического статуса и приписывает ей исключительно текстовую природу. Справедливость в таком аспекте может трактоваться не как прямая экстраполяция интересов определенной группы людей, не как трансцендентальный феномен, а как то, что выводится из текстов участников юридической дискурсной практики в соответствии с формально-логическими, риторическими и консенсусными нормами.
Образовательно-педагогический дискурс. Область самого образования включает в себя как социальные феномены (социальные и профессиональные роли, действия, ценности и нормы), так и идеальное, желаемое и конструируемое положение вещей, соответственно образовательно-педагогический дискурс имеет как социальную, так и виртуальную предметные области.
Образовательно-педагогический дискурс включает в себя такие ключевые категории, как «воспитание», «социализация», «обучение», «развитие», «умения», «навыки», «способности» и другие. Однако все они образуют некоторое категориально-понятийное поле, «ядром» которого являются категории «личность» и «индивид»[1]. Мы обратим внимание именно на эти два ключевых предмета образовательно-педагогического дискурса. Собственно, анализ прочих элементов его предметной области будет непосредственно основан на интерпретации этих двух концептов.
Характерным для образовательно-педагогического дискурса является проблематизация разграничения концептов «индивид» и «личность», при котором индивид трактуется как феномен настоящего, как данное «здесь и сейчас», а личность – как феномен будущего, как объект устремлений, как желаемое. В этом смысле в образовательно-педагогическом дискурсе личность «ускользает в будущее», являясь всегда объектом педагогического действия. Для этого типа дискурса характерна трактовка личности как, скорее, всегда незавершенного в настоящем, «идеального конструкта», а с этим, в свою очередь, связана презумпция «бесконечности» образования и воспитания (например, распространенной является формула «социализация длится всю жизнь» или идея непрерывного образования). Для иных типов дискурса такое разделение человеческой онтологии на «индивида» и «личность» является непринципиальным, поскольку оба концепта трактуются как совпадающие в настоящем.
С точки зрения социального конструктивизма дискурс образования наделяет индивида речевыми и мыслительными моделями выражения и описания своей идентичности, и ученики имеют такой образ самих себя, который закрепляется, транслируется и воспроизводится в педагогических текстах (например, речи учителя, биографиях «идеальных личностей», психологических диагностических текстах, самоописаниях педагогов). Эта точка зрения представляется нам обоснованной. Личность действительно представляет собой эффект социализации и инкультурации, которые, в свою очередь, трактуются как интериоризация социокультурных образцов и реализация индивидуальных способностей в социокультурном контексте. Эти образцы существуют в форме текста в широком смысле, и, следовательно, формирование личности предполагает, главным образом, «работу с текстами». Более того, «работа с текстами и смыслами» осуществляется в конкретных диалоговых образовательно-воспитательных ситуациях, в которых принципиальной является интеракция учителя и воспитуемого. В этом отношении личность может также трактоваться как эффект совместного конструирования и совместного перевода во внутренний план социокультурных образцов.
Важный вопрос, который возникает в этой связи, связан с «борьбой дискурсов за формирование личности». Дискурс образования оперирует легитимированными моделями личности, представляющими собой ее институциональный идеал. Однако, несправедливым было бы представление о личности как исключительно институциональном конструкте. Групповые дискурсы (например, семейный или дискурс субкультурных сообществ) не в меньшей степени участвуют в создании самоценной личности и вступают в своего рода конкуренцию с идеализированными образцами самоописания, закрепленными в институте образования. Более того, иные «институционализированные» дискурсы также ориентированы на трансляцию определенных «идентификационных схем» и моделей личности, что справедливо, например, в отношении религиозного или даже научного психологического дискурса. В условиях «жесткой дискурсной конкуренции» дискурс образования становится более акцентуированным. Характерной иллюстрацией этому является идеологизация воспитания в советское время и особенно в раннесоветский период, когда сам концепт «личность» был переосмыслен с точки зрения доминирующих идеологических ценностей и переформулирован с помощью иных языковых средств. С помощью специфичных для образовательно-педагогического дискурса «языковых ресурсов» осуществляется, выражается, уточняется, изменяется содержание ключевых его концептов, таких как «личность», «воспитание», «социализация».
Итак, дискурсная онтология есть не система вещей как таковых, но система референций. А это означает, что кодификации и категоризации предметного мира в том или ином дискурсном пространстве всегда осуществляются в конкретных социокультурных и институциональных обстоятельствах, в соответствии с определенными правилами включения объектов в «тематический список» (а также исключения объектов из него), а также с учетом определенных операций контроля (например, экспертизы) над правилами соблюдения этих границ. Безусловно, наше представление о действительности не детерминируется исключительно «онтологическим режимом» институционального дискурса: его специфика зависит и от личного опыта индивида, и от фоновых знаний о действительности и ее фрагментах, и, в конце концов, от характера представленных в дискурсе предметов. Однако нормы предъявления (описания, оценки, объяснения) мира имеют дискурсный характер. Более того, рассогласованность «стратегий онтологизации» и способов предъявления действительности в различных влиятельных институциональных дискурсах, противоречивость или несочетаемость их предметного содержания может послужить причиной крайне негативных процессов в общественном сознании – «расщепленной» картины мира, потери смысложизненных ориентаций и невозможности полноценного «межинституционального» диалога.
Список литературы:
1. Александров в судебную лингвистику. – Нижний Новгород: Изд-во Нижегородской правовой Академии, 2003.
2. Карасик, дискурс // Языковая личность: проблемы лингвокультурологии и функциональной семантики. – Волгоград: Перемена, 1999. – С.5-19.
3. Кожемякин, подход к изучению институциональной культуры. – Белгород: изд-во БелГУ, 2008.
4. Кротков, познание. – Белгород: БелГУ, 2006.
5. Мечковская, и религия. – М.: ФАИР, 1998.
6. Прохоров, . Текст. Дискурс. - М.: Флинта, Наука, 2004.
7. Сивуха, конструирование образовательной субъективности: стратегия исследования // Университет в перспективе развития: альманах ЦПРО БГУ. №5: Политики субъективации в университетском образовании. – Минск: Пропилеи, 2007. – С.24-38.
8. Тягунова, различения и предел интерпретации в образовательном дискурсе // Идея университета: парадоксы самоописания. – Минск: БГУ, 2002. – С.213-219.
9. Усманова, как присвоение: к проблеме существования Другого в дискурсе // Топос. - № 4. – 2001. - С.50 – 66.
10. Шейгал, политического дискурса. – М.: Гнозис, 2004.
11. Green, D. The language of politics in America: shaping the political consciousness from McKinley to Reagan. – Ithaca: Cornell Univ. Press, 1987.
12. Wodak, R. Critical linguistics and critical discourse analysis // Handbook of pragmatics. – Amsterdam; Philadelphia: John Benjamin’s publications Co., 1994.
E. A. Kozhemyakin. Subject field of institutional discourse: what is represented as real in publically important texts? The author takes an attempt to compare ontological dimension of four institutional – political, religious, law and educational - discourses. It is brought as a key idea that the specifics of the subject field of an institutional discourse crucially determines the worldview, while the subject incoherence of influential discourses can cause the discordance of worldview.
Key words: discourse, institutional discourse, subject field, institute, worldview, reality.
[1] Например: «социализация – это организованный процесс полноценного включения индивида в систему социокультурных отношений», «воспитание представляет собой целенаправленное формирование целостной всесторонне развитой личности», «навыки – это действия, которые в результате многократного повторения индивидом становятся автоматическими», «способности – это психические свойства индивида», «развитие понимается как закономерное качественное изменение характеристик личности» (цитаты из педагогической литературы).
