Моему другу Александру Волкову

Моему другу Александру Волкову.

В нетронутой, глуши лесной,

В краю нехоженом и диком,

Близ берегов большой реки,

Жил гольд, охотник луноликий.

Ему помощницей была

Собака волчьего обличья,

И средь таежного величья,

В лишеньях жизнь его текла.

Уже с десяток лет минуло,

С тех пор, когда его жена,

В реке холодной утонула,

По льду, отправившись одна,

К своей родне, с благою вестью,

Что скоро матерью ей быть…

Но, не допета счастья песня,

И ей, средь мертвых вечно слыть.

Но жизнь идет и время лечит,

Зарубцевалась рана та.

Ведь, сильных - горе не калечит!

Оставив прежние места,

Наш гольд, собрав свой скарб нехитрый,

Увлекся жизнью кочевой,

Чтоб поскорей забыть о той,

Так трепетно его любившей,

Теплом и нежностью дарившей,

Навеки, скрытой под водой.

Но годы, в памяти не стерли

Черты любимого лица!

В таежных дебрях без конца,

Он промышлял свою добычу.

Но каждый вечер, у костра,

Он в мыслях к милой возвращался.

И в сладкой дреме забывался

Он еженощно до утра.

К утру белел костер истлевший,

И гольд, очнувшись ото сна,

Глядел на лес заиндевевший

С полоской неба, докрасна

Нагретой солнцем.

У ног его, стоит собака

Хвостом, виляя и скуля,

Лишь об одном его моля,

Спустить ее скорей со сворки.

И в кедраче, что на пригорке,

Уже мелькает хвост ее.

Сев на лежак, косулью шкуру,

С кисета высыпал табак,

Хотел наполнить трубку, как

Услышал лай и рык звериный.

Взяв лук, стрелу с пером орлиным,

И гиду – длинное копье.

Оставив лежбище свое,

Спешит, на звонкий лай собаки.

И вот, в рассветном полумраке

Он видит темное пятно.

Подходит ближе, вот оно.

Медведь, пытается поймать собаку,

Рычит, но пес не зная страху,

Уходит ловко от него,

И хватку делать успевает!

Медведь на месте оседает,

Охотник, время улуча,

Стрелу из лука выпускает,

И та, со свистом поражает

Медведя в шею. Слышен рык.

И зверь, уходит с поля боя.

Стрелец, за кедром тихо стоя,

Глядит на то, как пес его,

Вонзил клыки в медвежьи гачи.

Но не хватает сил собачьих,

На месте, злыдня удержать!

И не желая отпускать,

Висит на нем он, как репейник.

Все ж, отпустил.

И ходом в ельник,

За черной немочью вдогон.

И, атакуя зверя, он,

Остановил его в распадке.

Но хищник, в яростном припадке,

С кровавой пеною у рта,

Бросается на лайку вновь.

Но, безуспешно. Только кровь,

Все больше, горло заливает.

Гиганта сила оставляет.

Он, в воду хладную ключа

Упавши, ищет облегченья.

Но, бойкий пес, без сожаленья,

Сильней дерет ему бока.

И гольда, твердая рука,

Уже сняла чехол у гиды.

Доселе, не прощал обиды,

Медведь могучий, никому!

Случалось, тигру одному,

Он уступил, и то, однажды.

И, вот теперь, сей зверь отважный,

Лежит, поверженный стрелой.

И голос лайки удалой,

Ему сейчас, тиранит уши.

Вокруг его огромной туши,

Она кружится, как комар,

Не попадая под удар.

Долгий лай, на месте слыша,

Охотник, с гидою в руках,

Бежит по склону, его шаг,

В листве сырой, как шорох мыши.

Уж место близко, и не свыше,

Саженей эдак, сорока,

Его от зверя отделяют.

И гольда, узкие глаза,

В ключе медведя различают.

Узрев хозяина подход,

Собака, хваткой во весь рот,

Дерет медведю поясницу.

В мгновенье ока, хищной птицей,

Охотник, острое копье,

Вонзает в зверя до упора.

Взревел медведь, и очень скоро,

Он испустил последний дух.

Собака – гольда верный друг,

Идет к нему, прижавши уши.

Охотник, у медвежьей туши,

Стоит, опершись на копье.

И, видя торжество свое,

Он гладит голову собаке.

И счастлив, остроухий пес.

Его холодный, мокрый нос,

Слегка касается ладони.

Хозяин, в благостной истоме,

Садится на медвежий бок.

Собака, подле его ног, садится тоже.

Гольд достает клинок из ножен,

И правит лезвие его…

… остались в прошлом, лук и копья,

Погас, эпохи той огонь.

Лишь только, влажный нос собачий,

Все также, тычется в ладонь...