Сентиментальное путешествие (стр. 2 )

- Через несколько минут самолет совершит посадку в аэропорту Тронхейма!.. Стоянка полчаса. Транзитных пассажиров просят оставаться на своих местах!.. — произнес по-норвежски вкрадчивый, с придыханием жен­ский голос и тут же повторил сообщение по-английски...

...Вскоре после вылета из Тронхейма, когда поочеред­но погасли надписи: «Пристегнуться» и «Не курить», стройная и гибкая стюардесса показала пассажирам, как пользоваться спасательным жилетом. Делала она это с улыбкой и кокетством манекенщицы, демонстрирующей новый пляжный костюм. Под самолетом простиралась гофрированная поверхность моря. Виднелись скорлупки баркасов и словно из древесной коры вырезанные паро­ходики. Море вторгалось в берег острыми, ножевыми мы­сами фиордов. Из воды торчали гладкие, зализанные ска­лы. Прибрежные холмы золотились осенней листвой бе­рез, дальше зеленели хвойные леса, замыкался земной простор темными горами в снеговых морщинах.

- Красиво! — сказала Гизелла.

Он кивнул, подумав про себя: то ли будет! Для него путешествие еще не начиналось. Оно начнется за Тромсе, когда самолет отвернется от моря и внизу ляжет суровая, скалистая, сумрачная в преддверии полярной ночи земля Финмарка...

Их выпустили на аэродроме в Будё, где они выпили кофе с жирными коричневатыми сливками и съели по гро­мадному — на целый сытный завтрак — норвежскому бу­терброду. В самолете, идущем, подобно пассажирскому поезду, со всеми остановками, не кормили. Господин Лорент выпил рюмку коньяка, а госпожа Лорент — смуглого ко­фейного ликера. Затем оба закурили, он — гаванскую си­гару, достав ее из латунного футляра, она — сигарету.

Больше транзитных пассажиров нигде не выпускали, даже в большом аэропорту Тромсе, где стояли сорок ми­нут, и в открытые на выход двери — в голове и в хвосте — самолет леденяще просквоживало северным ветром — заполярье уже давало о себе знать.

Госпожа Лорент, заглянув в разговорник, попросила у новенькой и очень любезной стюардессы плед и старатель­но укутала ноги в толстую клетчатую шотландскую ткань.

Их дальнейший полет походил на скачки — самолет уподобился кузнечику. Скачок начинался в сумерках рано угасавшего дня, в верхней точке простор озарялся ярким, молодым, ничуть не уставшим солнцем, а приземление шло сквозь густую сметану туч в мглистый колодец, на дне которого незнакомо и неприютно, тяжелыми каменны­ми складками вычерчивалась земля. Вдруг нежданно близ­ко — россыпь электрических огней, очередной городишко; огни кидались к окошкам, обнаруживая вираж захода на посадку, затем отваливались все разом и наконец вытяги­вались цепочкой, вровень с самолетом. Конечно, то были уже другие, аэродромные огни, отмечающие границы по­садочной площадки, и резким толчком заявляла о себе земная твердь.

С каждым таким прыжком Гизелла все больше расклеивалась. Если в начале полета ее можно было принять за дочь господина Лорента, то сейчас она вполне соответствовала своему спутнику — не очень хорошо сохранив­шаяся женщина средних лет. Господина Лорента умиляла и трогала эта перемена. Человек для своих лет на редкость свежий и бодрый, он все же никогда не забывал о том, что почти вдвое старше жены. Порой это всерьез угнетало его, особенно если он задумывался о будущем, что, впрочем, делал весьма редко, обладая счастливой способностью рас­творяться в настоящем. Он подсчитывал: ему стукнет семь­десят, когда она еще не достигнет сорока, а семьдесят, как ни крути, уже старость. Она же не только моложе его, но и моложава, излишне моложава и внешностью, и повадкой, и всей сутыо. Ему вполне достаточно ее подлинной моло­дости и вовсе ни к чему этот довесок избыточной и нена­туральной юности. Но сейчас, глядя на ее побледневшее и осунувшееся лицо, заострившийся нос и натекшие темные подглазья и жалея ее от души, он все же испытывал при­ятную успокоенность — физическое превосходство жены было не так уж велико. Он-то чувствовал себя прекрасно и даже получал странное удовольствие от участившихся переходов высоты и болтанки, все более ощутимой с при­ближением к Киркинесу. Сам Киркинес был тут ни при чем, просто уменьшались расстояния между стоянками, и самолет, не успевая набрать высоту, прочно опереться о воздушную прокладку, трясся всем составом на ухабах ту­мана, облачной влажности.

- Ничего, маленькая,— говорил господин Лорент, тро­гая губами слабые пшеничные волосы над ухом жены и сжимая ее холодные узкие пальцы, — мы скоро прилетим.

Она ничего не отвечала, лишь доверчиво прижимала висок к его губам.

В Киркинесе они приземлились, рухнув из блекло-оранжевого заката в набитую звездами и электрическими огнями ночь. А было всего четверть пятого. Память — не­надежный инструмент! Ему казалось, что они приземлят­ся в дотлевающем подвечере. Как же краток был свет его последних дней в Финмарке! Странно, странно... Ему пом­нился свет, а не тьма, дни — то серые, мглистые, то в си­них и золотых проблесках, а не ночи. А день-то длился едва шесть часов, на остальную часть суток простиралась ночь. Правда, ночь, светлая от пожарищ...

Они получили багаж, взяли такси и поехали в отель «Турист», стоявший с края города, в стороне аэродрома.

- Можете говорить по-английски, — сказала женщи­на-портье, едва лишь господин Лорент произнес приветст­венную норвежскую фразу.

Господин Лорент улыбнулся и, пренебрегая разрешением, хотя отлично владел английским, попросил номер-люкс на своем чуть затрудненном норвежском.

-У нас есть лишь двухкомнатные, класса полулюкс.

Господин Лорент еще раз улыбнулся и получил в ла­донь тяжелый медный ключ. Здесь не было ни швейцара, ни боя-носилыщика, ни лифтера — по отсутствии лифта, и господин Лорент сам понес чемоданы на второй этаж.

В номере было очень тепло, даже слишком тепло, но не душно, к батареям прицеплены фарфоровые увлажнители. Широченные окна глядели на город, лежавший ниже оте­ля, и на море, угадываемое за густотой тьмы, за крышами портовых сооружений. Скромный деревянный Киркинес, обозначенный мерцающими огнями фонарей и нескольки­ми рекламными табло в рослом каменном центре, казался на удивление обширным: он простирался вправо и влево за края обзора, ощущался и за спиной, а в памяти госпо­дина Лорента существовал лишь грудой пепла. Когда в конце октября сорок четвертого года господин Лорент ухо­дил из Киркинеса, пламя, бушевавшее в течение послед­них недель, погасло, пожар, уничтожив все деревянные постройки, сожрал самого себя. Уцелел лишь один-един­ственный каменный дом в центре, в суматохе его не ус­пели взорвать.

Господин Лорент услышал, как подошла жена и стала за плечом, и он неторопливым, твердым движением задер­нул шторы. Ей, не согретой воспоминаниями, печален мог показаться ночной северный город, и уж слишком черно и жутко было там, где море, и там, где горы врезались в окраины. А господину Лоренту не хотелось, чтоб испуг предварил все иные впечатления о суровом и дивном крае, которым он готовился поделиться с женой.

- Пойдем ужинать, — предложил оп.

- Может, попросим в номер?

- В ресторане выступает итальянское трио. Я видел их афишу. Итальянцы в Киркинесе!..

- Пойдем к итальянцам, — покладисто согласилась она...

...День выдался на славу — синий, солнечный, чистый, свеже припахивающий стаявшим утренником. Такси, на­нятое господином Лорентом на целую неделю, ждало у дверей отеля. За рулем сидел пожилой широкоскулый нор­вежец. Каменное спокойствие, написанное на его лице, убеждало, что при этом человеке невозможны дорожные происшествия, наезды и аварии.

Когда они выехали со двора, взгляду открылся рассек­реченный солнцем, вовсе не страшный Киркинес. Высокие трубы обогатительной фабрики наделяли крошечный деревянный городок некоторой индустриальной значитель­ностью, но даже яркая окраска двухэтажных — башенка­ми — домишек не придавала нарядности голым, лишенным деревьев улицам. Возможно, что летом, когда зеленеет тра­ва газонов и, тщательно выхоженные, цветут садовые цветы и низкорослые кустарники, Киркинес набирает живописно­сти, но сейчас в нем было что-то скудное, обобранное, почти нищее. Господин Лорент понял, что смотрит на город глаза­ми жены, а сам ни в коей мере не ощущает скудности Киркинеса. Ему город нравился такой, как есть, с предельно уп­рощенной архитектурой, лишенной мельчайшей выдум­ки; не показной, серьезной, трудящийся город рудокопов, мореходов и рыбаков, город с таким военным прошлым, каким в Норвегии обладает разве что Нарвик.

И на миг он пожалел, что взял с собой жену. Образ ми­нувшего явился бы ему во всей чистоте и подлинности, будь он один, не смущаемый невольным двойным зрением. Но ведь он для того и пустился в это путешествие, чтобы приблизить Гизеллу к своему прошлому. Так ли?.. Что было для него важнее — освежить в себе память о днях своей лучшей жизни или приобщить жену к этой ярост­ной жизни, когда душа его не ведала ни усталости, ни унижения, ни покорности? Положа руку на сердце — и то, и другое. Во всех человеческих поступках сплетаются раз­ные мотивы и веления, и трудно, да и не стоит, выиски­вать, что главное и что побочное...

Они выехали из города. Дорога вилась меж невысоких скалистых темных гор. Если приглядеться внимательно, то на гранях скал можно обнаружить всю цветовую палитру: и красное, и оранжевое, и синее, и зеленое, и фиолетовое. Огромные камни громоздились у подножия гор, меж ними торчали кривые березки, малорослые и тоже кривые со­сенки и стройные карликовые осинки. Порой каменистые скаты рыжели мхами, голубели пепельными с чуть при­метной присинью лишайниками. Этот скупой, лаконичный, однообразный пейзаж не надоедал, как надоедают, скажем, пышные итальянские виды. Уже в близости Яр-фиорда гос­подин Лорент дождался от Гизеллы желанного знака, — она сжала его локоть и прошептала:

— Спасибо!..

Он сказал ей, что поразился печальной красоте этих мест в пору самых жестоких боев, когда русские форсиро­вали Яр-фиорд, а ведь солдат воспринимает природу лишь утилитарно: укрытие, место для пулеметного гнезда, воз­можность скрытого броска или неприметного отхода. И тог­да он дал себе слово: если останется в живых, то непре­менно приедет сюда с самым дорогим для себя человеком. И Гизелла вновь сжала его локоть...

Нелегко быть гидом но своему прошлому, особенно если это прошлое связано с войной и твоя ведомая ничего в вой­не не понимает, да и не хочет понять. Она принадлежит к поколению, видевшему в войне только затхлые подвалы бомбоубежищ, недоедание, похоронки, страх, страх, беско­нечный, во все часы суток страх. Очнулось это поколение в оккупации, да и очнулось ли?.. Она решительно не же­лает взглянуть на войну с иной точки зрения, и тут с ней ничего нельзя поделать. И сейчас он вовсе не собирался менять ее жалкие представления, просто хотел привлечь взгляд к неширокой полоске воды, именуемой на карте Яр-фиордом, и на поросшие низким леском горы, где немец­кие части держали оборону. У русских было подавляющее превосходство в авиации, артиллерии, они нагнали сюда столько «катюш», что небу было жарко, и все же... Ни один немецкий солдат не заслужил упрека, что русские прорвались на ту сторону.