Дипломатический язык

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ЯЗЫК

Выражение «дипломатический язык» предполагает сдержанность и otio*i рожносчь —Преимущества и недостатки дипломатического языка —Латин-< кий язык icah первый общепринятый язык дипломатии —Постепенное вытес­нение его французским —Более ограниченное пользование французским язы-! оч после войны —Качества, сделавшие его подходящим для дипломатических ра говоров.—Дипломатические выражения, которые становятся устарелыми.— Словарь наиболее jпотребительных дипломатических терминов.

I

Выражение «дипломатический язык» употребляется для обо­значения трех различных понятий. Во-первых, оно означает самый язык (будь то латинский, французский или английский), который употребляется дипломатами в устных и письменных сношениях. Во-вторых, оно обозначает те технические фразы, которые в течение веков стали частью обычного дипломатического словаря. И в его третьем и самом обычном значении оно употребляется для обозна­чения тех сдержанных, осторожных фраз, которые дают возмож­ность дипломатам и министрам говорить друг другу самые резкие вещи в вежливом и мягком тоне.

Я намерен начать настоящую главу разбором последнего зна­чения, а затем вкратце рассмотреть тот язык, который употреб­ляется дипломатами.

«Дипломатия,—по определению Эрнеста Сатоу,—это прило­жение ума и такта к ведению официальных сношений между пра­вительствами различных независимых государств». Необходимость разумности очевидна, но не меньшая необходимость такта сплошь и рядом забывается. Эта последняя необходимость заставила дип­ломатов ввести в обращение бумажные деньги условных фраз «место звонкой монеты обычного человеческою разговора. Эти фразы, как бы мягки они ни казались, имеют определенную валютную ценность.

Так, если политический деятель или дипломат заявляет дру-гому правительству, что ею правительство «не может безразлично относиться» к какому-нибудь международному конфликту, он при этом совершенно ясно подразумевает, что его правительство непременно вмешаемся в этот конфликт. Если в ноте и ни в речи ои употребляет такие слова, как «правительство его величества

смотрит с беспокойством» или «с глубоким беспокойством», тогда ясно, что речь идет о вопросе, по отношению к которому англий­ское правительство намерено занять решительную позицию. Посредством таких осторожных выражений политические деятели имеют возможность без прямых угроз сделать серьезное предо­стережение иностранному государству. Если на эти предо­стережения не обратят внимания, он сможет подняться на сле­дующую ступень, сохраняя все время вежливый и примиритель­ный тон. Если он говорит: «В таком случае правительство его величества будет вынуждено пересмотреть свою позицию», он намекает на то, что дружба в любой момент может превратиться во вражду. Если он говорит: «Правительство его величества считает необходимым сохранить за собою право...», он в действи­тельности заявляет, что «правительство его величества не позво­лит...» Выражение «в таком случае мое правительство будет вынуждено позаботиться о своих собственных интересах» или «оставляет за собой свободу действий» дает понять, что пред­полагается разрыв сношений. Если он предупреждает иностранное правительство, что определенные действия с его стороны будут рассматриваться как «недружелюбный акт», эти слова надо рас­шифровывать как угрозу войны. Если он говорит, что «он не может отвечать за последствия», это значит, что он готов вызвать инци­дент, который приведет к войне. Если он потребует, даже в самых вежливых тонах, ответа до «шести часов вечера 25-го числа», тогда его слова надо рассматривать как ультиматум.

Преимущество такой условной формы переговоров в том, что она сохраняет атмосферу спокойствия и дает возможность поли­тическим деятелям делать друг другу серьезные предупреждения, которые вместе с тем нельзя ошибочно истолковать. Ее недостаток в том, что народ, а иногда и сами политические деятели не знают точного смысла этих дипломатических выражений. С одной сто­роны, случайное или неосторожное употребление одной такой фразы может дать серьезный оборот какому-нибудь незначитель­ному вопросу, а с другой—когда нарастает действительно опасный кризис, народ может подумать ввиду мягкости употребляемых слов, что положение вовсе не так серьезно, как воображают «распространители тревожных слухов».

Только в редких случаях эта сдержанность и это употребление дипломатических двусмысленностей приводит к настоящим недора­зумениям. Я, помню, читал до войны письмо какого-то генераль­ного консула, в котором он сообщал в министерство иностранных дел, что один из подчиненных ему вице-консулов, «к моему вели­кому сожалению, не обращает должного внимания на советы лечащих его врачей». На самом деле несчастный человек находился в состоянии delirium tremens, т. е. допился до «белой горячки».

Такие преувеличения, конечно, необычны, и во всех важных международных спорах каждое слово этих условных фраз тща-

тельно обсуждается. Можно определенно сказать, что преимуще­ства изложения посланий между правительствами и важных деклараций по вопросам внешней политики дипломатическим языком далеко превышают возможные недостатки этой системы.

II

До XVIII века всеобщим языком, или lingua franca [общий язык], дипломатии был латинский. Дипломаты не только пере­писывались, но и говорили по-латыни. Такие договоры, как Вест­фальский 1648 г., англо-датский 1670 г. и англо-голландский договор 1674 г., все были написаны и подписаны по-латыни, и таков был общепринятый обычай. В течение XVIII века фран­цузы неоднократно пытались добиться принятия их языка в каче­стве языка дипломатии, другие державы упорно этому сопро­тивлялись. Так, хотя договор 1748 г. в Экс-ла-Шапель [Аахен] составлен по-французски, в него вставлен специальный параграф, гласящий, что это не должно было создать прецедента. Подобные оговорки, по настоянию остальных подписавшихся держав, были вставлены в Парижский договор 1763 г., в Версальский договор 1783 г. и даже в Заключительный акт Венского конгресса.

Несмотря на эти оговорки, к середине XVIII века французский язык прочно утвердился как официальный язык дипломатии. На Венском конгрессе 1815 г. и на Парижском конгрессе 1856 г. вся работа велась исключительно на французском языке. Только на Парижской конференции 1918/19 г. английский язык бьп приравнен к французскому: «Настоящий договор,—гласит статья о ратификации Версальского договора,—и французский и англий­ский текст которого действителен...» Именно эта статья положила конец утверждениям французов, что их язык является официаль­ным языком всех переговоров.

Пожалуй, это было неминуемо. Выло ясно, что верховенство французского языка давало французским дипломатам превосход­ство над их коллегами. В прежнее время, когда дипломаты всех стран должны были быть почти двуязычными, это пре­имущество не было столь существенным, но с появлением демо­кратической дипломатии, когда переговоры часто стали вестись выбранными представителями народа, стало практически невоз­можно в дипломатической практике говорить по-французски. Эдуард Грей, например, едва говорил по-французски, хотя заявлял, что он мог все понимать. Президент Вильсон и Ллойд Джордж не были лингвистами, и в результате стало возможным для представителя каждой страны, если он этого желал, говорить на родном языке, после чего его слова переводились. Этот обычай был не так неудобен, как многие думают. Квалифицированный пере­водчик может перевести заявление или речь с большой четкостью и быстротой; профессор Манту, который переводил на Париж -

ской конференции, был почти гениален в этом отношении. Возни­кающая при этом задержка только наруку участникам конферен­ции, так как, уловив общий смысл предшествующих замечаний, они имеют возможность обдумать свой ответ.

Но французский язык был господствующим не только на кон­ференциях и конгрессах. До Версальского договора обычные дипломатические сношения велись почти исключительно на этом языке. Только Дальний Восток, где господствовал английский язык, был исключением из этого правила. В Европе вся процедура с нотами, меморандумами и заявлениями, все разговоры, офи­циальные и в обществе, велись на французском языке. На русской дипломатической службе в царские дни многие русские послы употребляли французский язык в переписке со своим правитель­ством. И по сегодняшний день принято считать французский язык общепринятым средством дипломатических сношений в Европе Ч

Некоторым образом приходится сожалеть, что старый обычай постепенно исчезает. Несомненно удобно, чтобы существовал такой язык, на котором литовцы могли разговаривать с португаль­цами или греки с датчанами. Отсутствие такого общепринятого средства сношений приводит к затруднениям. Недавно посольство одной великой державы в Лондоне разослало приглашения на официальный прием на своем северном языке. Представитель одного ближневосточного правителя ответил на это приглашение по-арабски. Лишь с огромными трудностями посол смог разобрать, принял гость приглашение или нет.

Также несомненно, что французский язык обладает качествами, дающими ему право претендовать на первенство перед остальными во всех делах, касающихся дипломатии. Невозможно правильно пользоваться французским языком, не расставляя свои мысли в правильном порядке, не развивая их с логической последова­тельностью и не употребляя слова с почти геометрической точ­ностью. Если точность—одно из важнейших качеств дипломатии, то надо сожалеть, что мы отбрасываем как средство переговоров один из самых точных языков, когда-либо изобретенных челове­ческим умом.

Ill

Теперь я перехожу к определению смысла некоторых техни­ческих фраз, употребляемых в современной дипломатии. Отметим между прочим, что многие из выражений, употреблявшихся в XIX веке, сейчас вышли из употребления. Никакой министр иностранных дел не называет своих коллег по кабинету слугами его величества. Выражение «европейская система» в настоящее время бессмысленно, и даже «европейское согласие» едва пережило европейскую войну. Дипломаты больше не говорят про немецкое или про советское правительство «северные дворы». Ноты из Кремля теперь не называют русского посла «нашим послом при

Сент-Джемеком дворе». Министр вызовет всеобщее удивление, если он отзовется, как это однажды сделал Веллингтон, о 'резне, как о «вызвавшей жалобы операции». Путаница, происходящая теперь при употреблении титула «превосходительство», при­вела бы в уныние любого дипломата довоенной закваски.

Заслуживающая приветствия перемена заметна в постепенном исчезновении привычки (особенно иностранных корреспондентов английских газет) давать некоторым министерствам иностранных дел особые прозвища. Мы и теперь иногда называем французское министерство иностранных дел «Кэ д'Орсе»2 и соответственное учреждение в Германии «Вильгельмштрассе»3, но больше не упо­требляется выражение «Наus am Ballplatz»4. Выражение «Бли­стательная Порта» (которое всегда было ошибочным переводом слов «Bab Ali», или «Ворота величия») 5 скоро будет понятно только изучающим историю дипломатии.

Теперь я перехожу к моему словарю. Основным источником моих определений является классическая работа Эрнеста Сатоу «Руководство по дипломатической практике», новое издание кото­рой было выпущено в 1932 г. в добросовестной редакции X. Ритчи.