Одно из забытых имен Южного Урала
Имя поэта Василия Александровича Макарова сегодня знакомо только узкому кругу специалистов, интересующихся историей уральской литературы 1920 – 1930-х гг. Однако заслуги этого человека в становлении новой советской литературы всего Уральского региона довольно велики, и об этом его землякам стоит помнить.
Судьба горняка , ставшего поэтом и лидером двух крупных литературных объединений Урала, в достаточной мере характеризует творческий путь многих литераторов «от станка». О его биографии известно немного. В основном, это краткая информация энциклопедического характера[1].
Частично этот пробел восполняют архивные документы: анкеты, протоколы собраний и пр.
родился 1 января 1905 г. на прииске Гулино (Кизильский район Челябинской области). Был старшим из шести детей в семье шахтера. Рано приобщился к труду, потому не оставалось времени на учебу. Во всех анкетах он писал, что у него «низшее» образование. До 1916 г. работал на золотых приисках, потом до 1920 г. – углекопом на угольных копях. В 1920 г., заболев, на этом же прииске в Качкаре перешел на должность переписчика. В Красной армии не служил, в белой армии не был. В 1924 г. по направлению рудничного комитета профсоюза золотых приисков поехал учиться на рабфак в Свердловск. Здесь в 1925 г. вступил в партию. С 1925 по 1927 гг. будущий поэт работал в редакции свердловских газет «Уральский рабочий» и «На смену!»[2]. Именно в последней молодежной газете в 1925 г. появились его первые стихи.
Литературный критик журнала «Уральская новь» А. Шубин одобрительно высказался о его первых поэтических строках: «Высокий гребень стихоприлива, идущего навстречу багряному заревому призыву нового дня. Музыкальность. Гармоничность. Четкость ритма. Богатство простых образов, понятных и близких каждому чуткому сердцу»[3].
Молодой талант вскоре был замечен. Редактор газеты «На смену!» В. Ермилов* предложил заведовать литературным отделом, а вскоре – и одноименным литературным кружком, организованным при газете. В него вошли начинающие литераторы Е. Медякова, А. Исетский, Г. Троицкий, И. Панов, К. Боголюбов и др. Всего в группе насчитывалось 17 поэтов, 13 беллетристов и 12 человек, пишущих стихи и прозу. Современники признавали В. Макарова наиболее одаренным из всей группы поэтов, вспоминали о нем как о «милейшем человеке»[4]. Несмотря на юный возраст (около 20-22 лет), о знал почти весь Урал. «Имя его прочно вросло в полосы уральских газет»[5], – так отзывалась о нем московская пресса.
Со временем группа «На смену!» стала центром притяжения литературных сил всего Уральского края. «Насменовцы» активно взаимодействовали с пермяками, тагильцами, златоустовцами и др.
«Насменовцы» приняли литературно-политическую платформу московской группы «Октябрь» (в будущем она будет называться Российской ассоциацией пролетарских писателей). Вслед за москвичами они провозгласили своей целью борьбу за развитие пролетарского литературного движения, за партийность в литературе, за создание произведений, отвечающих интересам рабочего класса, за участие писателей в строительстве социализма. После слияния всех пролетарских литературных сил региона в 1925 г. возникла Уральская ассоциация пролетарских писателей (УралАПП), ядром которой стала группа «На смену!». Деятельность этой ассоциации стала определять литературную судьбу всего Урала.
Между тем пролетаризация уральской литературы и культуры происходила отнюдь не просто. Все еще действовали творческие силы, во многом воспитанные на дореволюционных традициях и сопротивлявшиеся жесткому подчинению партийной власти. Например, и «насменовцам» пришлось бороться с так называемым «шипулинским уклоном». Шипулин, как отмечали современники, занимал в коллективе обособленное положение, сторонился общего настроения*. Наказание последовало незамедлительно. «Идя твердо в своей работе и творчестве по пути художественной идеологической программы ВАПП, группа решительно пресекла, намечавшийся было «шипулинский» уклон, исключив идеолога богемы В. Шипулина из группы»[6], – писала газета «Уральский рабочий». называл этого поэта недругом, который «всем своим поведением подчеркивал разницу между собой и «пролетарскими», как он называл «насменовцев»[7]. Шипулин часто обвинял в «невежестве и бескультурье» и, возможно, поэтому критиковался группой «за формалистические трюки и гнилые настроения». Вместе с бывшим членом «Улиты» Г. Голубевым и «какими-то юркими молодыми людьми» он пытался в противовес организовать некий «Новый перевал», но ничего не вышло. «Мы были тогда молоды, зубасты и давали крепкий отпор нашим противникам. Кроме того, нас поддерживали партийные организации»[8], - позже вспоминали «насменовцы». По нашему мнению, именно поддержка партии часто была тем главным аргументом, который мог принести победу той или иной группе в литературной борьбе.
Однако вскоре сам вступил в конфликт с уралапповцами, после которого был вынужден покинуть не только коллектив, но и уехать из Свердловска. Как и многие поэты той эпохи, он пережил увлечение поэзией С. Есенина, что привело к его конфликту с уралапповцами. Обвиненный в преклонении перед «есенинщиной», был вынужден уехать в Пласт. Правда, вскоре ответственный секретарь магнитогорского горкома ВКП (б) пригласил его «по рекомендации Уралобкома… руководить литературной группой Магнитостроя»[9].
Осенью 1930 г. при газете «Магнитогорский рабочий» создает литературный кружок «Буксир». О его тогдашней работе М. Гроссман вспоминал следующее: «Молодые писатели стройки занимались в холодной насквозь прокуренной комнате двухэтажного барака… измотанные непогодой, ударной работой, не очень-то сытые, одетые кое-как (иные деревенские парни поначалу ходили в лаптях) – они после смены бежали в барак, и начинались баталии о слове, о стихе, о политике, о будущем»[10]. Ядром этого коллектива, вокруг которого все и вертелось, был , казавшийся тогда этим юным мечтателем пожилым человеком (хотя ему было 27 лет).
Становление этой литературной группы Урала было обусловлено «призывом ударников в литературу», провозглашенном РАПП 29 сентября 1930 г. На предприятиях стали возникать литературные кружки. В частности, первыми членами группы «Буксир» стали рабочие строящегося магнитогорского металлургического комбината Б. Ручьев, М. Люгарин, Л, Татьяничева и др. В 1932 г. эта литературная организация получила статус Магнитогорской АПП и стала одной из лучших в системе УралАПП. По приказу директора комбината В. Макаров* вместе с Б. Ручьевым были награждены премиями за свою литературную деятельность на Магнитострое, а осенью 1933 г. им присвоили почетные гражданские звания «Четырехгодичника строителя Магнитостроя» за безупречную работу с начала строительства[11].
И филологи, и современники признавали, что магнитогорский этап в творчестве отмечен зрелостью и более высоким уровнем профессионализма. Несомненно, это связано с взрослением поэта, а, может, и с тем, что именно здесь обрел семью. Между тем близость к руководству металлургического комбината и партийной верхушке, а также общение с другими яркими поэтами, серьезно пострадавшими в период репрессий, предопределили и его собственную судьбу. В частности, в конце 1930-х гг. обвинили в организации контрреволюционной деятельности в Магнитке и вовлечении в нее М. Люгарина, Б. Ручьева и др.
В момент ареста он работал в газете «Магнитогорский рабочий» и в редакции радиовещания, а также заведовал Кабинетом рабочего автора. В своей деятельности действительно был связан с И. Кабаковым, Л. Авербахом, Б. Ломинадзе и другими позднее репрессированными партийными лидерами. Невольно возникает вопрос о том, что, возможно, пострадал именно из-за общения с этими людьми. Все они – большевики со стажем, успешные руководители, люди известные за пределами Уральского региона.
Поэта обвинили в следующем: будучи главой литературной организации города, развалил ее, срывал политико-воспитательную работу с литактивом, ориентировал начинающих писателей на писателей буржуазного типа, «разжигал ненависть к советской власти»[12].
Однако, в это сложно поверить, зная о прямом участии в создании этой литературной организации. Скорее всего, обвинение поэта спровоцировала зависть к его, как казалось, более успешной жизни. Это можно предположить, в частности, на основе показаний допроса магнитогорского художника . Он так объяснил причину увольнения из редакции «Магнитогорского рабочего»: «Рукописи, полученные редакцией… и пересланные, В. Макарову, складывались в архив...»[13]. Мол, с М. Люгариным и Б. Ручьевым занимались «саморекламированием». Эта троица получала специальные пропуска на обеды в столовую партактива. «Более того, тогдашний секретарь Ломинадзе, выдавший эти пропуска, всячески их поддерживал. Макаров даже говорил, что тот обещал ему помочь в организации Дома писателя»[14].
и прежде обвиняли в невыполнении своих обязанностей. Так, во время чистки ячейки ВКП (б) типографии «Магнитогорский рабочий» в 1933 г. коллеги отмечали плохое выполнение партнагрузки, отсутствие культработы в бараке и то, что он «не боролся с пьянством». Его признали плохим коммунистом, который «кроме литературы ничем не хочет заниматься…»[15]. Ручьев объективными причинами сложившегося положения назвал болезнь и перегруженность по работе (бюро дало ему нагрузку техсекретаря).
Между тем в 1937 г. качественно изменил систему наказаний. 16 ноября 1937 г. исключили из партии. Вскоре его арестовали, судили и приговорили к расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества. 10 января 1938 г. приговор привели в исполнение[16]. Его жена Клавдия Сергеевна долго не знала о судьбе своего мужа. Так, обращаясь в 1956 г. к начальнику МВД Магнитогорска, она писала: семье сообщили, что его осудили на десять лет без права переписки[17]. Б. Ручьев вспоминал, что, вернувшись из лагеря в 1949 г., узнал о смерти во время следствия в магнитогорской тюрьме, и семье его было объявлено работниками НКВД, что он не виновен и посмертно реабилитирован[18].
Однако зачастую судьба оставшихся на свободе жен «врагов народа» складывалась не менее трагично. К примеру, Клавдия Сергеевна Макарова вспоминала, что на третий день после ареста мужа ее исключили из партии, уволили с работы, пытались выселить из квартиры. Лишь после обращения к прокурору города ее оставили в комнате и приняли на работу (дали другую, с меньшим окладом). Но этим ее беды не ограничились: «В конце мая у меня заболела младшая дочь, как я вспоминаю, темпер. была 41 градус и в этот вечер пришли меня арестовывать, я им показала больного ребенка, тогда они взяли с меня расписку и велели наутро в НКВД. Пока меня вызывали то завтра прийти, то после завтра, уйдешь туда на несколько часов, а ребенок не выдержал в 4 дня скончался (всего проболел неделю) потом я на операции была. И вот 28/VIII – 38 меня приехали забрать, без ордера… мол, собирайтесь. Мы вас к мужу отправим, а вместо того привезли меня в НКВД и сразу же дали мне подписать протокол о том, что мой муж «Враг народа»… Я отказалась подписать, сказав, что это никогда не подпишу, а они в ответ, это еще подпишешь, мы найдем, чем заставить и увезли меня сразу в тюрьму, в одиночку и продержали в ней 25 дней. Продержали меня в тюрьме 6 м. и 14/I – 39 выпустили в 3 часа ночи…»[19]. И лишь только после реабилитации 26 октября 1957 г. эта женщина – «жена врага народа» – избавилась от этой тяжелой ноши.
Сегодня благодаря деятельности краеведов, историков, филологов и искусствоведов постепенно возвращаются из небытия имена необоснованно репрессированных деятелей литературы и искусства, таких как В. А. Макаров, стоявший у истоков создания советской литературы на Урале. Тем не менее, его творческое наследие до сих не известно широкому кругу читателей. Вероятно, это объясняется тем, что, несмотря на огромное количество опубликованных в периодике 1920 – 1930-х гг. стихотворений, В. А. Макаров вошел в историю литературного Урала как автор единственной изданной в печати книги «Огни соревнования» (1932 г.).
[1] Напр., Магнитогорск. Краткая энциклопедия. – Магнитогорск, 2002. С. 428.
[2] ГУ ОГАЧО. Ф. 234. Оп. 1. Д. 187. Л. 37.
[3] Узорщики слова (о поэтах Урала) // Уральская новь. 1926. № 7. С. 16.
* В частности, в газете «На смену!» от 17 января 1926 г. он опубликовал статью «О творчестве Макарова».
[4] Как молоды мы были… // Урал. 1985. № 12. С. 144-147.
[5] О пролетарских писателях Урала // Октябрь. 1928. № 4. С. 227.
* Гринвальд высоко оценил его поэтические достижения («кропотливо усваивает все образы поэтической речи»), но отметил его чуждость «ритму и темпу наших радостных дней» // Уральский рабочий. – 1926. – 19 декабря.
[6] Уральский рабочий. – 1927. – 5 июня.
[7] С кем шел рядом…У истоков // Слово о товарищах. Воспоминания об уральских писателях. Сборник статей. – Свердловск, 1980. – С. 30.
[8] Боголюбов годы… // Урал. 1973. № 8. С. 114.
[9] Челябинская область: энциклопедия. Т. 4. Челябинск, 2005. С. 78.
[10] Строки о старом товарище // Встреча с другом. Книга о Б. Ручьеве. Воспоминания, статьи, стихи. Челябинск, 1976.
* 300 рублей и велосипед.
[11] Палачи и жертвы. Челябинск, 1997. С. 36.
[12] Указ. соч. С. 51.
[13] Там же. С. 66.
[14] Там же.
[15] ГУ ОГАЧО. Ф. 234. Оп. 1. Д. 187. Л. 37.
[16] Указ. соч. С. 84.
[17] Там же. С. 88.
[18] Там же. С. 37.
[19] См.: Указ. соч. С. 89.
