ТРУД КАК СОЦИАЛЬНАЯ ФОРМА
ПРЕВРАЩЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ[1]
Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого
Великий Новгород
Конституирование труда как единственной общезначимой формы современного социального пребывания оказывается детерминированным процессами формирования принципиально иных, альтернативных деятельности, превышающих архетипическую меру бытия человека, социальных модусов, связанных со всё более усиливающейся институализацией трудового функционирования человечества.
Характерно, что попытки феноменологической реконструкции смысловых полей категории «труд» сразу являют однозначность бессознательной отчуждённости этого формообразующего социального института. В результате образ труда, в отличие от его традиционных социальных знаков, предстаёт производственным конвейером иерархии отчуждающих и обессмысливающих жизнь человека значений: «труд» – «работа» – «трутить» – «тратить» – «бросать» – «переводить» – «портить» – «изнашивать» – «трухнуть» – «пустеть» – «бояться» – «трусить» – «превращать» – «страдать» – «страда» – «жнива» – «тяжесть» – «тягота» – «досада» – «испытание» – «беда» – «болезнь» – «проказа» – «струпья» – «смерть» – «прах» – «труп» – «скорбь»[2].
Выстроенные таким образом этимологические ряды и приведенные смысловые гнёзда, довольно ясно указывают на роковую обречённость труда как превратной, изначально перевранной, институциональной превращённой «деятельности» человека, насильно отворачивающий его от пути самоосуществления к Голгофе страданий, унижений, болезней и смерти.
Не случайно, образ «труда», явленный в Библии, лишь подтверждает дегуманизирующую противоестественность этого «родового проклятия» человечества, поправшего и фатально отринувшего архетипическую сущность Жизни, превращая её отныне всего лишь в слабое утешение страждущих невольников «…в работе нашей и в трудах рук наших…»[3]. В то же время, всегда существует, образно выраженная в Псалтыре, возможность спасения изнемогающего от трудового рабства человека: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты…»[4].
Таким образом, в процессе социальной институализации человеческой деятельности, труд как единичное, как формальный закон в себе и для себя превращается во всеобщий практически-господствующий над индивидуальными содержаниями сознания модус социального пребывания. Всеобщие же законы бытия отдельного человека как единичного редуцируются в оформлении частного принципа труда как единственного всеобщего закона социального пребывания. Однако, вызывающее раздражение многообразие вновь возникающих индивидуальных содержаний деятельности, явно не вмещающееся в прокрустово ложе «частности» единственной трудовой формы их социального учёта, провоцирует становление всепоглощающей профессиональной специализации труда как официальной реакции, пресекающей стихию творческой непредсказуемости индивидуального освоения человеческих опытов Жизни.
В процессе социализации деятельности однажды локализованные, частные формы труда неминуемо подвергаются последующей формализации, вплоть до их институционального обособления в конкурирующие, профессионально-корпоративные анклавы социального пространства, фактически дезинтегрирующие архетипическое единство родового, общественно-деятельностного существования человечества. Содержательно же, все последующие этапы институализации деятельности в форме труда представляют всего лишь эскалацию процедуры официально санкционированного изгнания сознания из первобытного, доформализационного рая природного осуществления архетипа, «административное правонарушение» меры освоения которого, неминуемо приводит к череде редукционных отождествлений смыслов бытия со знаками социальной восстребованности и трудовой занятости человека, извращающих сущность его общественного развития.
Венцом трудовой травли индивидуальных содержаний деятельности в процессе воцарения в социальности принципа разделения труда выступает, порождённый бессознательной прагматичностью цивилизации, монстр конвейерного производства. Именно его абсолютно механистическая, антижизненная функциональность и активизм оборачиваются тотальной депривацией каких бы то ни было, даже извращённых социальностью, архетипических смыслов, сводимых к примитивным, элементаризованным производственным операциям, линейно воспроизводящим и интерпретирующим инстинкт как автоматическую систему.
Следует отметить, что количественные показатели труда как монопольно узурпированной, выхолощенной социальностью сущности человеческой жизни, циклически конвертируемой в меновую стоимость товара, абсолютно дискредитируют, уничтожают её, неповторимые творческие качества. Тотальность производственности как ведущей отчуждённой формы социального пребывания обесценивает и за-Теняет содержательные особенности разнообразия человеческой деятельности. Отныне она, заклеймённая обыденными массовыми представлениями безликой этикеткой «работы», в условиях разгула бессознательности становится в лучшем случае лишь пустым отбыванием жизни, а во всех худших – изнурительным зарабатыванием, рабским прозябанием человека на профессиональной службе у Должности, всегда унижающим смысл его жизни, превращая её в элементарное, детерминированное нормой рабочего времени, физическое выживание. Формальная же разница между социально значимыми и иерахизированными видами «работ» состоит лишь в мере индивидуально-содержательной «дани» отчуждения, взимаемой ими с человека, и тарифа – заработной платы как платы «за рабство» и фактической цены лояльной социальной позиции индивида, номинально (в универсальной денежной форме) компенсирующей его усилия по преодолению искушения самопознания. Эта дань детерминируется лишь законодательно установленным уровнем формализации того или иного социально значимого производства. Именно так труд вырождается в Левиафана, с холодной расчётливостью пожирающего Жизнь.
Посредством труда как основной социально значимой функции человека работники тысячелетиями ритуально воспроизводят ежедневно бессмысленность отчуждённого социального пребывания, полагая её единственным смыслом своего производственного «бытия». Следует отметить, что институциональная целесообразность бессознательной трудовой разметки социального времени и пространства по принципу «свой-чужой», составляет сакральную тайну для самого работающего, выступая формой автаркического оправдания пребывания гомогенизированных социальностью индивидов, которые, будучи никем, в процессе отбывания трудового стажа, успевают стать ещё и ничем.
Таким образом, независимо от номинала предписанного ей социального статуса, производственно-трудовая масса рабочих, не только не отваживается противопоставить себя принципам трудовой организации цивилизации масс, но и даже не допускает такой возможности, она бессознательно воспроизводит социальный порядок, в рамках которого даже безработица как индивидуальная оппозиция труду, представляет лишь нормативно предусмотренную форму социального пребывания.
Интенсификация разделения труда как формальный обобщающий показатель социализации деятельности представляет усугубляющуюся фатальную неспособность и неготовность индивида к сознательному разделению экзистенциальной ответственности за освоение содержательного спектра общественного бытия. Природа этой ущербности, с одной стороны, коренится в страхе перед возможным соприкосновением человека в процессе освоения «Своих» чуждых, ещё и со всеми иными «Чужими» и огульно игнорируемыми содержаниями бытия, а, с другой стороны, состоит в элементарном пренебрежении тунеядствующего в Массе «сознания» коллективным архетипическим опытом осуществления Жизни.
Разделение труда выступает формой институционального воспроизводства бессознательной производственной безответственности и круговой поруки, оборачивающегося официальным полаганием априорности перманентной обыденно-бытовой вражды профессионально дезинтегрированных индивидов, что фактически свидетельствует о погружении социума в пучину корпоративности как «цивилизованной» формы производственной межвидовой «борьбы за выживание», властно санкционируемая, контролируемая и усугубляемая острота и беспринципность которой, оказывается на порядок выше уровня «неформального» догосударственного «общения», описанного Т. Гоббсом формулой «человек человеку – волк».
Практика системного трудового надругательства над феноменологией архетипа, превращает общество содержаний индивидуальной деятельности в социум форм труда, основанный на принудительном обезличивании людей, посредством их цивилизованного оформления в толпы трудящихся, с обязательной синхронной институализацией в статусе извечных оппонентов Власти, формально изолирующей их от естественных архетипических истоков познания мира.
[1] Научная работа над статьей осуществлена при финансовой поддержке РГНФ (проект «Проблема индивидуального и социального измерения феноменологии архетипа», грант № 03-03-00348а).
[2] Этимологический словарь русского языка: в 4т. Т.4 (Т – Ящур) / Пер. с нем. и доп. ёва; под ред. и с предисл. . – 3-е изд., стер. – СПб.: Терра – Азбука, 1996, с.108-112.
[3] Библия. Книги Священного Писания и Нового завета. Канонические. Объединенные библейские общества, 1992, В. З. Кн. 1., Бытие. 5:29.
[4] Там же, Пс. 67:10
