С верой в победу

Мальцева Виктория, 16 лет

Россия

Ставропольский край

Красногвардейский район

с. Красногвардейское

Руководитель работы:

,

учитель русского языка и литературы

МБОУ «Гимназия №1»

С верой в победу

Стоял ясный весенний день. Ярко светило солнце. Кое-где еще не растаял снег, и теперь он лежал маленькими проталинами, растянувшись по всей дороге. Он был уже не тот чистый, белоснежный снег, от пыли и глины на нем появилась тоненькая темная корочка, но, несмотря на это, им по-прежнему можно было любоваться. Где-то высоко в небе пролетела птица. Рядом под кустом сидел маленький, все еще белый зайчонок. Все его тело содрогалось, вероятно, он испугался чего-то. Вдруг с одной из веток слетела дюжина птиц. Заяц убежал из-под куста. Я взглянул в небеса. Треугольник журавлей возник в небе, протянулся в белых, как прозрачный дым, весенних разводах облаков. Я зачарованно смотрел на их медленное движение, угадывая их путь в Россию. Вдруг в вышине появились вражеские самолеты. Они открыли огонь, расстроив журавлиные цепочки. Хотелось кричать от гнева и ненависти. Заглядевшись на окружающую природу, я и забыл, что идет война…

Сегодня 21 марта 1944 года… На прошлой неделе наши бойцы одержали несколько побед. Сегодня я услышал, что войска одной армии продолжили развивать наступление на запад и юго-запад и вышли на подступы к городу Броды. Я не знал, насколько это было правдой, так как получил я данную информацию от жителей соседней деревни, в которой остановился прошлой ночью, мне нужно было там переночевать. Добрые оказались люди… Хотя сами впроголодь живут, а гостя не поскупились накормить. Да пусть пожалеет их Бог! Маленькие дети у них…совсем маленькие… Один мальчонка две недели отроду… Что ж будет делать он, ежели мать погибнет? Отец-то уж давно на фронте… Только письма теперь и шлет. Бабка с ними живет, совсем уж старая - добрый, мудрый человек. Рассказала она мне, как недавно на их деревню фашисты напали.

- Просыпаюся я от шуму невероятного… - говорит она мне, - слышу, а везде что-то взрывается, трещит… Ну, думаю, точно фашист наехал… А у нас-то в деревне мужиков-то, почитай, и не осталося. Один дед Ефим с внуком, и тот уже не годен для войны… Ну так вот, встала я, значит, с постели и подбежала к окну. Ну, точно! – она хлопнула в ладоши. - Фашист на танке едет. Ну, я взяла ружье, которое от мужа моего осталося, зарядила его, как муж показывал, а тут как раз фашист из танка вылез, видать, стрелять у нас собирался. Ну, я прицелилась… Он-то спиной ко мне повернут был, дом-то на окраине стоит, а он, видать, сразу у центр метил. Ну вот, прицелилась, значит, я и думаю, а если с ним еще кто-то есть? Ну, думаю, будь что будет! И как стрельну! – глаза у старухи стали похожи на большие яблоки, видно, снова она тот страх пережила, который тогда испытала. - И попала ж ведь! А тут второй из танка вылез… Ну, у меня духу-то не хватило и второго пришлепнуть. Тут дед Ефим подоспел. Того второго тож застрелил. Странно, что они вдвоем приезжали. Деревня-то маленькая, пять домов всего, наверно, думали и вдвоем справятся, а может, мимо проезжали, - размышляла она. - Это ж у нас второй раз уже так, фашисты-то. Первый раз в сорок втором были, тогда тут еще мужиков поболе было, они-то нас и спасли, а сейчас-то, видишь как, все на фронт ушли…

Старушка предлагала мне у них в деревне остаться, сказала:

- Ты мне как сын будешь, оставайся, милок.

Но я знал, что если не дойду до части, если не узнаю, что там и как, жить спокойно не смогу, потому старуха собрала мне рюкзак на дорогу, положила несколько кусочков хлеба да бутыль с молоком и со слезами на глазах проводила, прощаясь навсегда…

Шел я долго, уже примерно с полгода в пути, каждую неделю останавливался в деревне. Правда, иногда попадало так, что и полторы недели шел, бывало, и две недели двигался. Ночевал прямо на земле, пил, ел, что придется. Иной день впроголодь, иной день и вовсе не евши. Но все-таки я был жив! Конечно, сейчас мои силы стали не теми, что раньше, ведь истощал я немного от голода, но все же я еще мог стоять на ногах и держать в руках автомат.

Над головой пролетело с полдесятка вражеских самолетов. Они сбрасывали бомбы рядом. «Значит, где-то близко находится временный штаб», - подумал я. Одна из бомб летела прямо ко мне. Я спрыгнул в канаву и накрыл голову руками. Раздался взрыв… Я вспомнил всю свою жизнь… Словно кино, мелькали кадры из моей судьбы перед глазами. Я перестал ориентироваться в окружающем пространстве, одежда стала тесна, перед глазами сначала все поплыло, а затем и вовсе потемнело… Последнее, что я видел, это как на снег упало несколько капель крови… Кажется, пролетавшая мимо птица погибла от мощной взрывной волны…

***

- Да просыпайтесь же! Вы у меня не один, - услышал я голос молодой женщины.

- Что с ним такое? – спросил другой голос, тоже женский.

- Пока не знаю, но, вероятно, черепно-мозговая травма, также сильно поврежден нос, имеются ушибы и ссадины. В общем, жить будет, - отчиталась первая женщина.

Я открыл глаза. Комната была наполнена ярким светом, судя по всему было утро. Перед глазами вновь все поплыло, но через полминуты все пришло в норму. Очень болела голова, было трудно дышать, я чувствовал сильную жажду.

- Очнулся наконец-то! – произнесла медсестра, стоящая передо мной.

- Как самочувствие? – спросила вторая.

- Как у раздавленного червя, - произнес я

- Юмор – это хорошо. Значит, все не так страшно.

- Можно воды? – попросил я, пытаясь встать, но это получилось у меня с трудом.

Вторая медсестра подошла к окну и набрала из графина воды.

- Возьмите, - она протянула мне стакан.

- Сейчас сюда придет командир роты – капитан Майков, он будет допрашивать Вас. Говорить-то сможете?

- Да, разумеется.

- А как же черепно-мозговая травма? – забеспокоилась первая медсестра.

- По-видимому, это не совсем черепно-мозговая травма. Возможно, есть небольшое сотрясение мозга, но это не помешает ему отвечать на вопросы командира, - ответила вторая. - Сейчас я наложу Вам повязку, - обратилась она уже ко мне.

- Когда мне можно будет выйти отсюда? Это ведь госпиталь? – поинтересовался я.

- Нет, здесь живу я и Аня. Вас поместили сюда, так как все койки во временном госпитале заняты, а вы тяжело ранены. Выйти отсюда вы пока не сможете, так что придется потерпеть. Для начала командир установит вашу личность, а затем после хотя бы частичного выздоровления вы сможете выйти на улицу. Пока же вам нужно полежать здесь.

- А…понятно, - только и смог произнести я. – А где вы…откуда я здесь?

- На нашу часть напали фашисты. Они сбрасывали бомбы, мы держали оборону. После того как все закончилось, командир приказал осмотреть поле боя и место примерно на пятьдесят метров вокруг, чтобы найти погибших и раненых. Мы нашли вас случайно… услышали какой-то шорох в канаве, которая находилась в десяти метрах от нас, и решили проверить. Вы лежали весь в крови. На вашем теле сидел воробей.

- Именно ему вы обязаны своим спасением, - ответила мне вторая медсестра, пока первая накладывала мне на голову повязку.

- Вот так нормально?

- Да-да, конечно…

- Вот и хорошо. Сейчас мы пойдем осматривать других раненых, а вы пока приготовьтесь к разговору с командиром.

Они вышли, а я попытался встать с кровати. Сделать это мне удалось лишь с четвертой попытки. Я подошел к зеркалу, висевшему слева от кровати, и заглянул в него. Все лицо было в царапинах, но настолько незначительных, что я даже не обратил на них особого внимания. Однако одними ссадинами и царапинами мое лицо не отделалось. Под правым глазом был большой синяк, но левый выглядел целым и невредимым.

Я подошел к окну. За ним открывался чудесный вид на луг, и я опять залюбовался красотой окружающей местности.

Отвлек меня скрип двери и мужской голос. Я отвернулся от окна и увидел мужчину лет сорока-сорока пяти. Он был одет в военную форму. Его лицо не пощадили ссадины и царапины, однако вид у него был весьма мирный и дружелюбный. Я взглянул на погоны: капитан…

- Здравствуй, боец.

- Здравствуйте, товарищ капитан!

- Как самочувствие?

- Не жалуюсь, товарищ капитан!

- Тогда хорошо. Ну-с…начнем. Кто такой?

- – рядовой советской армии. 1919 года рождения. В 1941 году вступил в ряды советской армии. В 1943 году попал в плен. В том же году бежал. И вот уже полгода шел я из Германии в поисках русского штаба.

- Да… Русский солдат всегда домой вернется. Верно, боец?

- Так точно, товарищ капитан!

- Ну что ж, теперь мы сделаем запрос в военкомат и установим, имеется ли такой, Смирнов Виталий. А пока поступай так, как велят медсестры.

- Слушаюсь, товарищ капитан!

Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я сел на кровать. В душе все горело от счастья. Наконец-то я добрался до штаба! Надо как можно скорее выбраться из «госпиталя». Как назло до самого вечера ни одна из медсестер не зашла ко мне.

Примерно в двадцать три часа открылась дверь, в нее вошла уставшая медсестра. Она подошла к окну и налила воды из графина. Моментально осушив стакан, медсестра села в кресло, Она выглядела настолько уставшей, что я боялся что-либо спросить у нее. Оказалось, что она и сама хотела поговорить с кем-нибудь.

- Пятьдесят раненых за день! Десять погибших! Что будет дальше? Убивают мужчин, женщин, детей, стариков! Ради чего?! – кричала она.

- Успокойтесь, - сказал я, поглаживая ее по спине, - успокойтесь…

Вскоре она уснула. Я решил никого не тревожить и тоже лег в постель. Уснуть мне удалось нескоро, я еще долго слушал, как где-то далеко гремят взрывы, разрываются снаряды. Мне было тяжело от осознания того, что я лежу в теплой, мягкой постели, сытый и свободный, а где-то, может быть, совсем рядом гибнут люди. Гибнут за честь Родины, за ее будущее, за ее свободу…

Я проснулся от настойчивого лучика утреннего солнца. В комнате никого не было. Я не знал, который сейчас час, поэтому быстренько встал и оделся, с надеждою выйти сегодня на свежий воздух. На мое счастье, дверь оказалась незапертой, и я, легко раскрыв ее, вышел в маленький коридор. Здесь было три двери, ведущие неизвестно куда. Я решил пройти в первую дверь, которая находилась прямо напротив меня.

За этой дверью оказалось нечто вроде склада или коморки. Я осмотрелся. На разных полках, столиках стояли большие коробки, на которых было написано «ВШ №7». Интересно, что в них? Я аккуратно раскрыл одну из коробок и заглянул внутрь. Там было много банок. Я вытащил одну из них и внимательно осмотрел. Это были консервы. Я еще раз осмотрел банку и решил, что «чужого добра» мне не нужно, аккуратно засунул ее обратно в коробку и вышел из комнаты.

Снова оказавшись в коридоре, я решил зайти во вторую дверь, но, к сожалению, она была заперта. Тогда, уже совсем отчаявшись, я с силой дернул третью дверь. Она поддалась, и я наконец-таки оказался на улице за пределами четырех стен. Я выбежал из здания и упал на траву. В нос бил свежий воздух, было приятно лежать на свежей мягкой траве, чувствовать ее запах. Удивительно, но здесь практически не было снега.

Насладившись красотой и запахом травы, я встал и начал осматривать территорию. Здесь было очень много места, но я, наверное, вышел с черного входа, так как ни позади меня, ни впереди не было ничего, кроме бесконечного луга да окопов кое-где.

Я решил обойти здание, которое оказалось очень маленьким. За ним находилось большое поле, на котором расположились окопы, пушки, танки и склады с боеприпасами. Туда-сюда сновал народ. Солдаты чистили автоматы, командиры рассматривали карты, медсестры обходили солдат, задавали им какие-то вопросы и осматривали некоторых из них. На меня никто не обращал внимания. Тут я заметил капитана Майкова и подошел к нему.

- А, это ты, боец. Что, не высидел в одиночестве? – спросил он у меня.

- Так точно, не выдержал! Что ж это, я там сижу, здоровый, невредимый, а вы тут бегаете…

- Здоровый и невредимый, значит? Это хорошо, нам бойцы нужны. Звонил я, значит, в военкомат, есть такой – . С 1943 года считается без вести пропавшим. Родственники-то у тебя есть?

- Да, мать и сестра дома, а брат на фронте, как и я. Отец погиб в сорок первом.

- Понятно все с тобой. Ну, ступай, к сержанту, - капитан указал на парня, который выдавал всем какие-то свертки, - он тебе форму нормальную выдаст и покормит.

- Есть!

- Круго-ом! Шагом марш!

Я зашагал к сержанту. Он оказался уже осведомленным о моем прибытии, выдал мне форму и показал, где находится кухня.

После завтрака я спустился к реке, умылся, искупался и переоделся в чистую форму. Затем я немного прогулялся, привыкая к совершенно новой для меня территории. Во время прогулки я познакомился с двумя рядовыми: Андреем и Александром. Они оказались братьями. «Весьма дружелюбные парни», - подумал я тогда. Парни эти были моими ровесниками, они согласились провести меня по территории, показали мне главные окопы, рассказали о танках. Мы с ними сдружились, и теперь ходили везде втроем, что очень помогало мне, так как один бы я никогда не справился с большим потоком информации, которая свалилась на меня за весь день.

Меня поместили жить в казарму, кровать моя находилась рядом с постелями братьев, и поэтому мы свободно смогли разговаривать. Я узнал, что примерно через неделю мы пойдем в наступление, которое должно решить судьбу близлежащих населенных пунктов. Я вспомнил о деревне, в которой останавливался в последний раз, вспомнил о старушке и сказал, что обязательно пойду с ними в наступление. Всю ночь я проворочался во сне, мне снилось наступление, затем взрыв и мертвая старушка. Все это было очень страшным, и я в первый раз испугался, но испугался не за свою жизнь, а за жизни близких и знакомых…

Прошло шесть дней с момента моего пребывания в штабе. С каждым днем я узнавал все больше и больше людей. Три дня назад мне выдали автомат. Голова уже не болела, а ссадины и царапины уже затягивались. Я был, как никто другой, готов к бою. Я ждал его, как никто не ждал. На завтра был назначен общий сбор на поле.

На следующий день, утром, мы отправились на поле, где должен был состояться сбор всех офицеров, солдат и медсестер. Погода была чудесная, и мы без труда добрались до места. Я и мои друзья пришли одними из самых первых, но вскоре подошли и остальные, и наш командир начал речь.

- Товарищи бойцы! Все вы еще молоды, и я думаю, погибнуть за честь Родины, - он стукнул кулаком по собственной ладони, - за ее свободу, - он перешел на крик, - за ее честь и процветание, умереть за Родину – не самая худшая смерть…

Он начал ходить взад-вперед, будто размышляя о чем-то, иногда он останавливался, поднимал глаза к небу и что-то бормотал себе под нос, затем снова начинал хождение по полю. Никто не осмеливался, никто даже не считал нужным отвлечь капитана. Все ждали, пока он озвучит свои мысли. Наконец командир остановился и подошел к одному из сидящих сержантов.

- Дай-ка мне карту.

Сержант, имени которого я так и не знал, протянул ему бумажный сверток. Капитан подошел к столу, который поставили здесь по случаю собрания, и развернул карту.

- Вот смотрите, - все подошли к столу, - здесь тыл немецких войск, - он указал на точку, расположенную вблизи реки, - вот здесь, здесь и здесь, - он по очереди показывал на какие-то крестики, отмеченные им самим, - нашим разведчикам удалось узнать, где располагаются вражеские окопы. А вот здесь, - он указал на крестик побольше, - здесь находятся пушки, танки и боеприпасы.

Командир еще долго рассказывал нам о том, где и что у фашистов в лагере, после этого он подробно описал нам план действий. К вечеру мы вышли с поля уставшие, но довольные и уверенные в победе. Я и двое моих друзей разожгли небольшой костер, вскоре к нам присоединились остальные солдаты.

Кто-то вытащил гитару и начал петь, все остальные хором подпевали ему. Я смотрел на огонь. Его свет и танцующее пламя отражалось в глазах моих друзей и сослуживцев. Теплая дружеская атмосфера царила над костром сейчас. Все старались не думать о завтрашнем бое, о возможных потерях и о боли, которую они принесут.

Один солдат привстал и сказал:

- Кто-нибудь интересные истории расскажите.

В кругу послышалось недовольное жужжание:

- Мишка! Тебе бы только истории!

- Ну а что? Интересно же! – отозвался Михаил. - Вон Виталик, например, - он указал на меня, - из плена бежал, - тут все глаза обернулись на меня и уставились в одну точку, мне было неприятно такое большое внимание, - пусть расскажет, что там было!

Все, кто сидел перед костром, с надеждой взглянули на меня. Я для чего-то взял горящую палку и начал вертеть ее в руках. Мои сослуживцы молчали в ожидании рассказа. Я понял, что отвертеться не удастся, и принялся рассказывать:

- Было это зимой сорок третьего года. Меня и других, захваченных в плен, вели, не знаю, как у них это называется, в общем, на суд. Среди нас было пять детей, четыре женщины и трое мужчин. Все мы шли под прицелом немецких пушек по улицам Германии. Рядом с нашей колонной шли три немецких мальчугана. Видимо, они что-то натворили, так как выглядели очень испуганными и худыми, было ощущение, что они три дня не ели, что для детского организма уже плохо. Одному мальчику было года три-четыре, и я удивился, в чем же мог он провиниться? Но немецкие солдаты были беспощадны даже к своим детям. Остальным двум мальчикам было лет десять, и в глазах у них стоял страх и отчаяние, разумеется, они лучше понимали, что с ними происходит. Впереди меня шли наши русские дети, с интересом поглядывающие на «чужих». Нашим всем уже было по тринадцать-пятнадцать лет, и они знали, куда попали, и что, возможно, не выйдут отсюда живыми. При таких мыслях сердце у меня сжалось. Я вспомнил, что где-то в кармане у меня завалялся кусочек хлеба, должно быть давно уже черствого, но это все же лучше, чем ничего. Я порылся в карманах. Перед тем как вести пленных в город солдаты обыскали нас и вытащили все. Хлеб они оставили, наверное, подумали, что большого вреда он им не принесет. Я достал из кармана маленький кусок хлеба, при виде пищи мой желудок предательски сжался. Я аккуратно, хоть и с большим трудом, разделили его на восемь равных частей и оглянулся на немцев. Они гордо шагали по городу, совсем не обращая внимания на своих и наших детей. А так как я шел сзади них, то и на меня должного внимания не обращали. Я протянул первый кусочек хлеба русской девочке. Она с жадностью, но благодарностью схватила его, однако, к моему удивлению, не стала его глотать сразу, а ела по крошке. Остальные дети с завистью посмотрели на нее. Немецкие дети обернулись к нам и увидели, как я раздаю кусочки хлеба остальным нашим детям. Я сделал им знак: тише, мол. Они послушно кивнули, но отворачиваться не спешили. Я осторожно протянул четырехлетнему мальчику кусочек, он с благодарностью взял его у меня своей холодной ручонкой. Его товарищи посмотрели на него с завистью, и я протянул им последние кусочки хлеба. Они с огромной благодарностью посмотрели на меня. Тоска, лежавшая на сердце, отхлынула, когда я понял, что хоть и немного, но все же накормил этих восьмерых ребят перед ожидающим их наказанием. Я посмотрел на них и улыбнулся. Немецкие дети все еще смотрели на меня с благодарностью. Дети и война несовместимы.

Закончив рассказ, я посмотрел на моих товарищей. Некоторые из них уже мирно спали на плече своих сослуживцев. Я не хотел нарушать их сон, встав с бревна, ушел к реке. Мою голову наполнили мысли о предстоящем бое.

Я был уверен в победе. В победе не только в завтрашнем бою, но и вообще в победе. Русский народ не может не победить. Сколько вынес он на своих плечах, но сохранил веру и надежду! Мы должны победить! Не знаю, доживу ли я до этого дня, но даже если погибну, я буду верить в победу, в Великую Победу советского народа!

Я прилег на траву. Родная земля - вторая мать солдата. Мои веки стали тяжелыми, и постепенно глаза закрылись. Завтра будет важный и трудный день. Завтра пойдем в наступление…