Человек. История. Культура. № 5. Саратов, Изд-во ПАГС, 2006. с. 14-19.
ПОДХОД К ДЕКОНСТРУКЦИИ
РЕМИНИСЦЕНЦИЙ
СКАНДИНАВСКОЙ МИФОЛОГИИ
В КУЛЬТОВОЙ ПРОЗЕ НАЧАЛА XXI В.
Один из ключевых принципов структурного анализа, определенный К. Леви-Строссом, - рассмотрение мифа в контексте всех его версий, включая современные прочтения. Оставляя в стороне вопрос о продуктивности такого подхода в культурной антропологии, артикулируем смысловое наполнение понятия «версия». Она на самом деле должна рассматриваться нами как таковая, когда мы смотрим «со стороны мифа» и нас интересует именно миф. Если угол зрения выбран «со стороны общества», в котором мифы бытуют, версия должна пониматься как интерпретация. Смысл мифа обогащается, потому что в него вносятся новые конструкты (разумеется, столь же справедливо будет и обратное утверждение: соприкосновение с мифом обогащает). Рассуждая подобным образом, мы уже выходим за пределы структурализма, приходя к деконструкции. Миф при этом понимается нами как один из способов (который, как и другие, может становиться и истинным, и ложным) расширения пределов мира, доступного нам лишь в границах нашего осмысленного опыта. Конечно, это рабочее определение, релевантность которого за пределами обсуждаемой темы нас не интересовала.
В качестве материала для анализа взяты «Американские боги» Нила Геймана и «Мой Рагнарек» Макса Фрая. Связывает эти книги, разумеется, не формальная однотипность используемых сюжетных прототипов, тем более что в обоих случаях повествование ведется вовсе не о конце света, а о том, как этот конец не настал, но по-разному. Подлинная близость произведений связана с принадлежностью романов тенденции, отчетливо наметившейся с конца 1.960-х гг. Когда-то античный, а затем ренессансный гуманизм замирал в восхищении перед безграничностью человеческих возможностей, христианская традиция рисовала человека подобием Божьим (хотя и смущаемым порой сатаной), романтизм погружался в глубины людских страстей, Просвещение находило в человеческом разуме ответ на все загадки природы. То, что сказал Т. Адорно о Просвещении и Аушвице, можно отнести ко всей гуманистической традиции. За XX в. мы узнали о человеке то, что он склонен к бегству от свободы, управляем, внушаем и вообще порожден навязанными ему извне социальными ролями. После того что сделали с людьми Муссолини, Гитлер, Сталин и что сказали о них Э. Фромм, А. Шюц, И. Гофман, писать о людях неинтересно: это будет, скорее, социология, чем литература, и героями книг становятся роботы, эльфы, гномы, вампиры, а если это и люди, так такие, каких в обыденной жизни не бывает, вроде персонажей А. Шварценеггера, лейтенанта Коломбо или агента Купера. Ничего удивительного в этом нет; недоумевают лишь читатели и критики, растворившие собственное я в реалистической традиции. Но сам реализм был принят в XIX в. потому именно, что после века риторики предлагал завораживающе новый взгляд на вещи. ского современники читали совершенно не так, как можем прочесть сегодня мы, — для них это было новое.
Геймана по имени Тень - существо необычное с первых строк романа; дальше мы узнаем, что он сын бога Одина. Фрая, вернее Светланы Мартынчик, сэр Макс - вообще неизвестно что: то ли чья-то выдумка, то ли вершитель, то ли древнее божество. «Что они сделали с тобой, владыка... скучные существа, населяющие эту прекрасную землю»,[1] - говорит ему чудовище, в незапамятные времена поставленное им самим, чтобы охранять его память. Действительно, как пишет в предисловии (вернее, предуведомлении для путников) к своей книге Н. Гейман, «люди, живые, умершие и прочие... плод художественного вымысла или использованы в вымышленном контексте. Реальны только боги»[2].
Этот сдвиг перспективы дает возможность увидеть мир без накопленных столетиями ограничений и умолчаний. Это наиболее очевидно, когда мы обращаемся к историческим реминисценциям Н. Геймана. Как выглядят судьбы привезенных в Америку африканских рабов глазами богов? Во всяком случае не так, как видела их Гарриэт Бичер-Стоу. Скорее, это похоже на взгляд современного человека (причем не с американского Юга), органически неспособного отождествить себя ни с надсмотрщиками с плантаций, ни с их жертвами. С позиций традиционного гуманизма, необходимо уметь понять, поставить себя на место и тех, и других. Но ведь это значит в конечном счете принять возможность происходящего. Именно поэтому после «Хижины дяди Тома», после потока сентиментальной литературы XIX в. о бедных, униженных, оскорбленных, был Аушвиц. Отстраненность означает неприятие; Н. Гейман показывает не то, что бывает, а то, что было, но не имеет права на существование. И, как Гильгамеш, «на две трети бог, на треть человек», не пожелал принять неизбежности человеческой смерти, как Гаутама не захотел смириться с неизбежностью страдания, так и его герой не принимает перспективы бойни между богами, означающей, как ему кажется в тот момент, еще одно торжество насилия и жестокости. Правда оказывается несколько иной: готовится не сражение старых богов против новых, традиции против прогресса, а классическая провокация в духе Одина и Локи, устраивающих свой Рагнарек лишь затем, чтобы заставить людей вспомнить о богах - они ведь живут только верой. Но это уже не имеет значения, потому что Тень свою роль играть отказывается, отказывает в верности тем, кто пытается им руководить, и не состоится ни трагедии, ни фарса.
Разница с историей сэра Макса лишь в том, что божественный наниматель того как раз хотел уйти на покой, избавившись от наскучившего человечества. Это - частное условие задачи; суть в том, что ответ на вызовы реальности - быть собой, не позволять роли подчинить собственное я.
Россия, как и CШA, - страна рукотворных мифов. Разница есть в стратегиях, обстоятельствах, субъектах их конструирования (разумеется, порождающая и содержательные различия). Конечно, под определенным углом зрения и эта разница становится несущественной, когда мы принимаем данный социум за некоторую целостность в качестве сложной равновесной системы. Однако сама идея заимствования мифологий по сути органична для обоих случаев. Утверждение, что у каждого народа свои боги, верно лишь в том смысле, что каждая культурная традиция формирует определенные мифологические схемы, между которыми, впрочем, К. Леви-Стросс находит очевидные параллели. Но традиция эта именно культурная, а не связанная с какими-то «национальными особенностями», иначе нам на самом деле придется принять реальность богов. А культурные конструкты могут переноситься, подвергаться диффузии, создаваться. Последний случай как раз типичен для России, где сталинизм в числе прочего связан и с попытками подвести под идеологические схемы мифологические основы. Отсюда и ощущение властью некой потребности в заполнении вакуума, порождающее и заказ на разработку национальной идеи, и союз с традиционными религиями, прежде всего православием. Современной русской литературой этот союз воспринимается по меньшей мере неоднозначно. Объясняется это достаточно просто: Русская Православная Церковь не приобрела себе за годы существования советской системы репутации самостоятельной духовной силы. Были мученики, были священники, вопреки всему берегшие души прихожан от того, что с ними пытались делать, но не было церкви как силы, способной противопоставить Царство небесное земному. Поэтому творческая элита в большинстве своем сохранила такое отношение к ортодоксальной церкви, которое можно было бы назвать бердяевским, не меняй сам Н. Бердяев своих позиций в этом вопросе.
М. Фрай в цикле «Лабиринты Ехо» христианство упоминает лишь два или три раза, с мягким скепсисом. «Мой Рагнарек» в этом смысле представляет собой исключение. Здесь главный герой вступает в относительно продолжительные отношения со Св. Петром и его спутниками, обрисованными весьма уважительно. Однако итог достаточно обескураживающий: сэр Макс слышит от своего собеседника: «Он сказал, ты со всем справишься». Иисус не выше богов Асгарда - он просто остается в стороне от «последней битвы».
Разумеется, подобное восприятие радикально отличается от видения христианства В. Головачевым, полагающим его инородной, враждебной силой для искони языческой Руси,[3] и даже Н. Перумовым, у которого лишь один короткий рассказ можно назвать выражено антихристианским, но неприятием христианской морали полны все «Хроники Xьерварда». Но и «Мой Рагнарек» манифестирует если не языческое, то ренессансное отношение к христианской идее.
Примечательно, что совсем иное мы находим у Н. Геймана. Сцену с распятием Тени на мировом дереве кощунственной могут назвать разве что крайние ортодоксы, из числа полагающих, что верующему христианину вообще нельзя читать языческие мифы и смотреть телевизор. Она представляет собой реминисценцию эпизода, описанного в Эдде и имевшего место с Одииом. Другое дело, что Тень - его сын и именно сына бог Oдин отдает на распятие во имя торжества в битве за возрождение у людей веры в старых богов. Но Иггдрасиль - не крест. Как и Один, Тень восходит на него добровольно не в смысле жертвенной готовности, а в смысле собственного, свободно выраженного желания; они соглашаются на это испытание во имя получения мудрости и силы. Очевидно, мы имеем дело совершенно с иным мотивом, чем описанный в Четвероевангелии.
Показателен и гендерный рисунок рассматриваемых текстов. Прежде всего обращает на себя внимание существенное количественное различие: женских персонажей у Н. Геймана существенно больше - «Мой Рагнарек» обходится по сути двумя основными (причем выступающими инкарнациями все той же вечной, как вечный воитель М. Муркока, партнерши сэра Макса), остальные даже эпизодическими персонажами могут быть названы лишь с большой натяжкой. При этом, хота функциональный характер многих из них очевиден, обрисовка образов выходит за рамки элементарной функциональности. Мир «Американских богов» - это реальный мир, населенный мужчинами и женщинами, которые, естественно, далеко не все Кримхильды (собственно, на подобную роль может претендовать разве что бывшая жена Тени, но она-то, собственно, к моменту начала действия уже мертва). Стоит вспомнить рассказ Н. Геймана «Свадебный подарок», фиксирующий в корне отличный от органичного всей эпопее о сэре Максе этос. Героиня рассказа, в полном соответствии с наивным представлением о женщинах значительной части мужчин, каковое и принимает здесь автор, готова согласиться на любую, самую неприемлемую, версию жизни, лишь бы в ней было место любимому человеку. Напротив, лейтмотив хроник Ехо сводится к сакраментальной фразе: «На самом деле тебе никто не нужен», развертывающейся во многих оценочных суждениях. Так что во всяком случае по крайней мере одна женщина, Светлана Мартынчик, в стереотип «вечно второй» не вписывается. А говоря серьезно, мир Асов - не то пространство, которое может избрать для художественного освоения убежденный сторонник патриархата, - здесь доминируют иные ценности.
Один из бестселлеров 1970-х гг., «The Magus» Джона Фаулза, должен был по первоначальной задумке автора называться «Игра в бога». Обстоятельства отказа от этого, обнаженно-проектного, названия в пользу другого, более богатого смыслами, вне нашего настоящего изложения, но именно это простое, чисто содержательное, название маркировало, пожалуй, доминировавшую четверть века назад тенденцию. Мир очередной раз казался рациональным, доступным постижению средствами элементарной логики. В том мире рассуждения насчет того, просуществует ли СССР до 1984 г., воспринимались просто как изящные игры разума, а, между прочим, ошибка в дате составляла всего 7 лет. За время, отделяющее нас от 1970-х гг., исчезла не только советская империя, но и слишком многое из вещей, на упорядоченности которых базировалась уверенность в избыточности всякого мистицизма. Геймана, С. Мартынчик - не такие, как у Р. Желязны и М. Муркока (некоторые грани этого различия проявлены в рассказе Н. Геймана «Одна жизнь под соусом из раннего Муркока»). Сегодня в богов не играют. Н. Гейман рассказывает о том, что делают люди, забыв богов, и что - вспомнив. История сэра Макса - история про то, как стать богом. Она так же созвучна традиции, идущей от русского серебряного века, как книга Н. Геймана - американской мечте (отчего бы, собственно, не сказать о ней англичанину, если уже в свое время на роль Скарлетт О'Хара звана была Вивьен Ли; впрочем, не случайна близость именно этого текста таким, как, скажем, «Закат Луизианы» Л. Шеппарда). Трудно быть богом не по той причине, о которой писали Стругацкие, а потому, что трудно «быть тем, чем хочешь». Отсюда и тоска по Асгарду. Но маска Макса Фрая - один из ликов новой России, и к этому надо привыкнуть.
1 Мой Рагнарек. СПб.; М., 2002. С. 55-56.
2. Гейман Н. Американские боги. М, 2004. С. 5.
3. Показателен в этом плане диалог головаческих героев: «Но ведь православие не. христианство, оно опирается на традиции Рода. — Нынешнее православие — слабая тень истинного. Родолюбие и родославие умерли,., диверсия... это новорожденное слово отражает суть насильственного процесса крещения Руси. Их бог - Морок. Иисус Христос - его высокохудожественная и психологически достоверная придумка, легенда, призванная полуправдой скрыть истинную сущность Зла». { Песнь мечей // Фэнтези-2005, М., 2005. С. 176-177).
