Военное дело в средние века и новое время 95
к. и.н., доцент
Волгоградский государственный университет (ВолГУ)
г. Волгоград
ПРОБЛЕМА ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОГО КОНФЛИКТА
РОССИИ И ЗАПАДА В РУССКОЙ КОНСЕРВАТИВНОЙ
ПУБЛИЦИСТИКЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
Современный острый политический кризис в отношениях между
Россией и Западом, дополняемый новым витком военной конфронтации, заставляет, и уже не в первый раз, задуматься о его глубинных причинах. Почему Россия и Запад, Россия и Европа говорят на разных языках? Хотя не раз, казалось бы, звучали заявления о том, что Россия, не только географически, но и политически, – неотъемлемая часть Европы, ни один серьезный общеевропейский вопрос не может быть полноценно решен без участия России. Попытки найти ответ на поставленный вопрос неоднократно предпринимались в русской консервативной публицистике второй половины XIX века.
Часть консервативных публицистов названного периода считала, что военно-политический конфликт с Западом неизбежен в самом ближайшем будущем, он может оказаться затяжным и продолжится до тех пор, пока не разрешится победой одной из сторон. Среди причин этого конфликта назывались: и стремление Европы, отличительной чертой
которой всегда была «насильственность», к мировому господству, «распространению европейского владычества над прочими частями света» (); и естественный рост Русского государства, не встречающий на своем пути непреодолимых преград, а потому делающий границы империи как на Востоке, так и на Западе весьма условными, «произвольной и случайной чертой, зависящей от первого
крупного политического события» (). Но главная причина конфликта виделась в рамках решения восточного вопроса. Он высветил для консервативных публицистов все
различие исторических судеб России и славян, с одной стороны, Европы – с другой, всю бесперспективность попыток «сделать Россию –Голландиею». «… С общей культурно-исторической точки зрения Россия не может считаться составною частью Европы ни по происхождению, ни по усыновлению <...> Европа не только нечто нам чуждое, но
даже враждебное <...> ее интересы не только не могут быть нашими интересами, но в большинстве случаев прямо им противоположны», – писал 1. Другими словами, но то же самое по смыслу утверждал : «Что бы мы ни делали, мы никогда не заставим
полуфеодальную и полуреволюционную Европу искренне признать своими людей чуждых ей от самой колыбели. <...> Западные державы считают нас, всех русских и нерусских славян и православных, чужими людьми <…> они берегут для себя свои заветные принципы права, свободы и национальности и не считают нужным распространять их на
нас, славян и православных; Греция для них не то, что Италия, и славяне не то, что немцы или даже мадьяры. <...> Нас разлучило историческое воспитание. Три четверти нравственного фонда Европы, даже современной, имеют свой корень в римском праве и римских государственных преданиях, в феодальной закваске личных отношений и в католичестве с его сектами –в вещах совершенно нам чуждых»2. Особенное, даже обособленное от остального мира положение России подчеркивал и : «Россия не просто государство. Россия, взятая во всецелости со всеми своими азиатскими владениями, – это целый мир особой жизни, особый государственный мир, не нашедший еще се-
бе своеобразного стиля культурной государственности (говоря проще – такой, которая на других не похожа)»3.
Таким образом, различия между Россией и Европой носили, по
убеждению названных публицистов, цивилизационный характер. Поэтому в наиболее полном, концептуально завершенном анализе истоков, причин, возможных последствий конфликта России и Запада он выступал не просто как война с одной или несколькими европейскими странами, как это было в предшествующие периоды, но как борьба с запад-
ной цивилизацией в целом: борьба славянского культурно-
исторического типа с романо-германским, по ; славяно-восточной (славяно-азиатской) цивилизации с романо-германской (европейской), по . Публицисты рассчитывали, что в ходе этой борьбы будет окончательно решен восточный вопрос, то есть
произойдет освобождение славян и образование всеславянского союза в форме всеславянской федерации во главе с Россией и со столицей в Константинополе. Тем самым Россия, и в этом ее всемирно-историческое предназначение, завершит борьбу, начатую еще ДревнейГрецией и Римом и продолжавшуюся около двух тысячелетий.
Состав будущей всеславянской федерации виделся консервативным публицистам достаточно пестрым в этническом и даже религиозном отношении. У Н. Я. Данилевского – это русские, чехи, сербы, хорваты, словенцы, словаки, болгары, для которых «после Бога и Его святой Церкви идея славянства должна быть высшею идеею, выше науки, выше свободы, выше просвещения, выше всякого земного блага, ибо ни одно из них для него недостижимо без ее осуществления – без духовно, народно и политически самобытного, независимого славянства; а, напротив того, все эти блага будут необходимыми последствиями этой не-
зависимости и самобытности»4. «Волею или неволею», как выразился публицист, в эту федерацию должны были войти также греки, румыны, мадьяры – те неславянские народы, «которых неразрывно, на горе и радость, связала с нами историческая судьба, втиснув их в славянское тело»5. Примерно такой же круг членов будущего союза очерчивал и
, включая в него «австрийских» и «турецких» славян, греков и румын, «прочно вросших в тело славянщины». категорически настаивал на исключении из этого списка чехов. Их вхождениев состав «великого Восточно-Славянского Союза» было бы, по словам публициста, «великим бедствием». Чехов, с точки зрения , едва ли можно причислить к тому же культурно-историческому типу, что и славян, они переродились в «европейских буржуа по преимуществу», в «буржуа из буржуа», и «их претенциозное и либеральное бюргерство гораздо вреднее <…> чем бунты польской шляхты»6.У публицистов были некоторые сомнения относительно Польши, но и она, при определенных условиях, тоже могла стать членом всеславянской федерации.
Концептуально завершенное представление о характере будущих отношений с Западом закономерно появляется именно в данный период. Причин, как минимум, две. Первая – идейно-теоретическая. По точному замечанию , «главным идейным источником пореформенного русского консерватизма» было классическое славянофильство7.
Теоретики классического славянофильства уже сформулировали к тому времени идеи об особом, отличном от европейского историческом пути России, ее особой роли в истории8. Вторая причина – политическая. Во время Крымской войны Россия фактически оказалась в политической изоляции, одна против коалиции западных стран и Турции. Это не могло
не подтолкнуть консервативных публицистов к размышлениям о причинах такого единодушия Европы, когда дело касалось России. Решение восточного вопроса, исход борьбы с европейской цивилизацией в целом могли облегчить, считал , противоречия между европейскими странами. В периоды политического равновесия в Европе, усиливается враждебность западных стран к России и
возрастает угроза нападения с их стороны. И наоборот: нарушение европейского равновесия вынуждает противоборствующие западные страны обращаться за помощью к России. От таких временных союзов
Россия ни в коем случае не должна отказываться: «… мы должны быть верным другом и союзником тому, кто хочет и может содействовать нашей единой и неизменной цели. Если ценою нашего союза и дружбы мы делаем шаг вперед к освобождению и объединению Славянства, приближаемся к Цареграду, не совершенно ли нам все равно, купятся
ли этою ценою Египет Францией или Англией, рейнская граница – французами или вогезская –немцами, Бельгия –Наполеоном или Голландия –Бисмарком?»9.
Правда, публицисты по-разному представляли себе, кто мог быть таким потенциальным временным союзником России. Так, для и – это Германия, в то время как Англия, Франция и Австрия – противники, которые будут всячески препятствовать России в решении восточного вопроса. , напротив, склонен был рассматривать Англию и Францию в качестве возможных союзников, Австрию и особенно Германию – главными противниками, так как именно с ними предстоит борьба за господство в Европе: «Тут идет речь не о пограничных столбах, а о том, кто станет в близком будущем первым народом Старого Света <…> Русь или Германия?»10.
Говоря о предстоящей вооруженной борьбе с западной цивилизацией, публицисты с разной степенью полноты прописывали детали подготовки к ней, прежде всего с военной точки зрения. , как человек невоенный, принципиально отказывался даже обсуждать этот вопрос: «Положительная оценка тех сил, которыми в данное время
может владеть Россия, и сравнение их с силами вероятных врагов наших не может входить в число наших соображений; ибо в этом деле, как само собою разумеется, мы совершенно не компетентны, да едва ли и кто-нибудь может считать себя компетентным там, где дело идет о мировой борьбе, предстоящей хотя, по всем вероятиям, и в близком, но
все-таки в неопределенном будущем. Наше дело может состоять не в исчислении русских армий и флотов, оценке их устройства, вооружения и тому подобного, а только в рассмотрении кроющихся в России элементов силы, как они высказались в явлениях ее истории, и в анализе того образа действий, которого она должна держаться для обеспечения
себе вероятного успеха»11. В отличие от него, генерал предлагал строить расчет численности русской армии исходя из неизбежности войны России с коалицией европейских стран: «Мой расчет вооруженных сил <…> основывается <…> на законченном понятии о наших политических или, вернее сказать, исторических отношениях
<…> Мысль, на которой построен расчет, следующая: ни один из близких нам европейских вопросов, и особенно главный из них – восточный, не может быть покончен местной войной (восточный, например, войной на Балканском полуострове) <…> мы никогда не будем иметь
сепаратной войны, одиночного поединка – какой был у Австрии с Францией, у Австрии с Пруссией и т. д. <…> Мы знаем с точностью лишь то, что, когда нам придется меряться с кем-либо силами, противником нашим будет не нация, а большой союз»12.
Конечный итог успешной, победоносной борьбы России, шире –славянства, с западной цивилизацией виделся консервативным публицистам двояким. С внешнеполитической точки зрения – это фактический раздел (или, точнее, передел) мира. По , его участниками станут Европа, Россия вместе со славянами, Америка:«Сообразно их положению и общему направлению, принятому их расселением и распространением их владычества, – власти или влиянию
Европы подлежали бы преимущественно Африка, Австралия и южные полуострова Азиатского материка; Американским Штатам – Америка; Славянству – Западная, Средняя и Восточная Азия, т. е. весь этот материк за исключением Аравии и обоих Индийских полуостровов»13. Несколько иначе новый миропорядок представлялся – на смену старым, одряхлевшим цивилизациям придут новые, полные жизненных сил, ход истории будет определяться двумя, если можно так
сказать, сверхдержавами, Россией и Америкой: «Первенство между народами решается теперь не на поле битвы, а географическим их положением. Сто лет тому назад на свете не было другого живого человечества, кроме европейского –оно первенствовало, и первый в Европе был первым в свете. С тех пор по окраинам Европы, –в Америке и в России, –выросли два новых живых человечества, не замкнутые в тесной перегородке, как европейские нации, но разливающиеся без препятствий по необозримым горизонтам, растущие без меры во все стороны, насколько станет у них естественного роста. Разумеется, первенство должно оказаться в конце, за двумя новыми ростками, ничем не стесняемыми, в ущерб старой Европе, запертой в своей клетке. Несомненно, придет время, когда знаменитые теперь европейские народы очутятся,
сравнительно с восточными и западными соседями, в положении великой когда-то Голландии, гремевшей когда-то Швеции и мудрой, в былое время, Венеции. Тут действует сила вещей, которой не остановить союзом Англии с Францией, ни союзом Австрии с турецким султаном»14.
Не менее важным представлялся публицистам исход борьбы с
внутриполитической точки зрения. Должно произойти глубокое духовно-нравственное оздоровление русского общества, Россия окончательно исцелится от болезни «европейничанья», будут обретены нравственные ориентиры и осознана культурно-национальная идентичность. «Для избавления от духовного плена и рабства <…> необходима борьба, которая, сорвав все личины, поставила бы врагов лицом к лицу и заставила бы возненавидеть идолослужение и поклонение своим открыто объявленным врагам и противникам. <…> Борьба с Западом –единственное спасительное средство <…> для излечения наших русских культурных недугов <…>», –писал 15. О том же говорил и : «Что мы выиграем нравственно с восстановлением славянского мира? Мы выиграем то, что будем знать, кто мы и куда идем.
До сих пор мы одни между всеми народами земли, имеющими будущность, не знали этого ясно»16. На «исход» «из трясины наших домашних неустройств» надеялся и 17.
Консервативным публицистам не хотелось об этом думать, но они не могли не предполагать, что произойдет, если Россия проиграет свою историческую битву с Западом. Славян в этом случае ждет ассимиляция и, по выражению , «обезнародивание». Россия же, как считал публицист, формально сможет еще долго сохранять внешнюю государственную независимость и даже играть какую-то политическую роль. Фактически же Россия, не исполнив своего исторического предназначения, потеряет «причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею», ей останется лишь «бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения, или образовать безжизненную массу, так сказать, неодухотворенное тело, и в лучшем случае <…> распуститься в этнографический материал для новых неведомых исторических комбинаций, даже не оставив после себя живого следа», являя миру «жалкий образец исторического недоросля в громадных размерах»18. Еще более пессимистично смотрел на вещи . Россия «вновь отступит до Днепра», понеся колоссальные материальные потери: утратит Черное море, и
на нем утвердится «враждебное владычество»; от нее с ненавистью отвернутся 40 миллионов славян и православных, «которые решительно станут во вражеские ряды»; значительно усилится «соседнее немецкое племя»; в перспективе – конфликты из-за Польши, Финляндии, Ливонии, Бессарабии, Крыма, Кавказа. Одновременно Россия будет обречена
на культурно-религиозную изоляцию, что лишит ее будущего: «Без однородных, сочувственных, развивающихся параллельно с нами на одном и том же духовном основании славянских и православных народностей нам пришлось бы жить до такой степени крайне самостоятельной жизнью, что едва ли создан народ, у которого надолго хватит сил для такой ноши»19.
Безусловно, в консервативной общественно-политической мысли второй половины XIX нашли точное отражение некоторые международные реалии. Это касается и Германии как главного противника России в будущей войне; и осторожного оптимизма относительно союза с Англией и Францией; да и сама Первая мировая война началась, можно
сказать, из-за славян. Верно были угаданы и некоторые контуры будущего миропорядка. Однако в целом геополитический проект создания всеславянской федерации во главе с Россией представляется утопичным. Консервативные публицисты явно переоценивали и военно-экономические возможности России, и потенциал российского самодержавия, что обнаружилось уже в начале XX века. Трудно предположить в высших правящих кругах России этого времени рефлексию о
всемирно-историческом предназначении России. Надвигающаяся война рассматривалась в первую очередь как способ решить вполне конкретные политические и социально-экономические проблемы. С этих позиций подходили к борьбе за проливы и Константинополь. Недолгая и, разумеется, победоносная война была также средством предотвращения
новой революции.
Явно преувеличивалось и готовность славян к сближению с Россией. Хотя публицистам были известны настроения, царившие на Съезде славянских гостей в Москве в 1867 году, когда большинство их выражало готовность принять помощь России в своем освобождении, но весьма прохладно отнеслось к идее какого-либо организационно-политического и языкового единства. Общественно-политическая мысль и политическая практика шли, таким образом, разными курсами. Их пересечения были, что называется, единичны.
Гораздо более плодотворными оказались методологические поиски русских консерваторов. Примененный ими цивилизационный подход к пониманию исторических процессов, при анализе отношений между отдельными странами или группами стран востребован и современными обществоведами.
Примечания
1 Данилевский и Европа. М., 1991. С. 397, 440.
2 Фадеев война. М., 2003. С. 328–329, 360.
Военное дело в средние века и новое время 103
3 Леонтьев отшельника. М., 1992. С. 232–233.
4 Данилевский . соч. С. 127.
5 Там же. С. 363.
6 Леонтьев . соч. С. 289.
7 См.: XIX век: пути русской мысли: Научные труды. Ниж-
ний Новгород, 2008. С. 341.
8 Последователь отмечал в этой связи:
«Эту теорию культурной смены можно назвать истинным открытием, принад-
лежащим исключительно русскому мыслителю. Положим, Хомяков и другие
славянофилы развивали нечто подобное прежде г. Данилевского; но у них все
это было не ясно, не приведено в систему и, главное, не производило впечатле-
ния чего-то органического, чего-то такого, чему быть надлежит; а в сочинении
«Россия и Европа» весьма ясно этого рода освещение» (Леонтьев .
соч. С. 279).
9 Данилевский . соч. С. 441–442.
10 Фадеев . соч. С. 424–425.
11 Данилевский . соч. С. 434.
12 Фадеев . соч. С. 371–372, 330.
13 Данилевский . соч. С. 425.
14 Фадеев . соч. С. 429–430.
15 Данилевский . соч. С. 300, 433.
16 Фадеев . соч. С. 430.
17 Леонтьев . соч. С. 257.
18 Данилевский . соч. С. 402.
19 Фадеев . соч. С. 360.__
