Очерк жизни Шелли (стр. 6 )

12 ноября, во Флоренции, у него родился сын, Перси Флоренс, которому суждено было пережить своего отца и быть утешением своей матери в ее горе.

Когда стала надвигаться зима, Шелли, страдавший от суровости климата, решил переехать в Пизу, где воздух был мягок, вода удивительно чиста и имелся замечательный врач, Вакка Берлингиери, к которому можно было обращаться за советами. Большая часть его жизни, с января 1820 года до его кончины, была проведена им в Пизе. Присутствие м-ра Тайга и леди Маунткэшелль (бывшей ученицы Мэри Вульстонкрафт) делало это место еще более привлекательным. Летом 1820 года Шелли переехал с семьей в дом Джисборнов в Ливорно, бывший тогда незанятым. Здесь было написано самое восхитительное из поэтических посланий, "Письмо к Марии Джисборн". Мэри немного воспрянула духом, и малютка Перси был "самым веселым ребенком в мире". Но мать его не была всецело поглощена домашними заботами, потому что она с большим увлечением предалась изучению греческого языка, в то время как Шелли был занят праздничной работой, так блестяще удавшейся ему, - переложением в октавы гомеровского "Гимна к Меркурию".

Когда жара стала усиливаться, они нашли себе убежище на водах Сан-Джулиано, в четырех милях от Пизы. Во время прогулки на Монте Сан Пеллегрино - сборное место богомольцев в известное время года - у Шелли возникла мысль его "Волшебницы Атласа", и поэма была написана в три дня, непосредственно следовавшие за его возвращением на купанья. Мэри предпочитала бы, чтобы он избрал сюжет менее далекий от человеческих симпатий. Она шутливо укоряла его, и ее порицание вызвало пленительное возражение во вступительных стансах. Когда же, немного позднее, он обратился к гротескной обработке происшествий из современной истории, результаты были далеко не так удачны. "Эдип Тиран, или Тиран Толстоног", драматизирующий, с сатирической целью, дело королевы Каролины, принадлежит к наименее счастливым попыткам автора, хотя имеет известное значение как одна из любопытных граней его ума. "Тиран Толстоног" был издан в Лондоне в 1820 году, но почти тотчас же был изъят из обращения издателем.

Осенью 1820 года Шелли с женой и малюткой-сыном возвратился в Пизу. С ними более не было мисс Клэрмонт, взявшей себе место гувернантки во Флоренции. Но Шелли переписывался с ней и принимал живейшее участие во всем, что ее касалось. Вокруг него собрались в Пизе друзья и знакомые: его двоюродный брат и старый школьный товарищ, Томас Медвин, теперь драгунский капитан, недавно вернувшийся из Индии; ирландский граф Таафе, считавший себя лауреатом города и ученым критиком итальянской литературы; знаменитый импровизатор Сгриччи и князь Маврокордато, сын бывшего господаря Валахии, ставший впоследствии выдающимся деятелем Греческой революции. Через бывшего профессора физики в Пизанском университете, Франческо Паккиани, Шелли познакомился с Эмилией, дочерью графа Вивиани, которая провела два года в заключении, в монастыре святой Анны. Мэри и Шелли - оба очень заинтересовались этой красивой итальянской девушкой. Ее молодость, ее очарование, ее печали пробудили в Шелли всю идеализирующую силу его воображения. Она представлялась ему олицетворением всего, что есть лучезарного и божественного - к чему можно стремиться, но чего достичь невозможно, - совершенством красоты, истины и любви. Для него, как для человека, это была живая, земная, обаятельная женщина и предмет нежной заботливости. Для него, как для поэта, она возвышалась до воплощения идеала. С этим чувством к Эмилии он написал свой "Эпипсихидион". "Это, - говорит он, обращаясь к мистрис Джисборн, - мистерия; что же касается действительной плоти и крови, вы знаете, я с этим ничего не имею общего... Я желал бы, чтобы Олльер не распространял этой вещи, кроме как среди разумеющих (sunetoi); но даже и они, кажется, склонны приобщить меня к кругу горничных и их ухаживателей". Как это часто бывало раньше, Шелли, в свое время, вышел из этого идеализирующего настроения. "Эпипсихидион", - писал он потом, - я видеть не могу; особа, которая там воспевалась, была облаком, а не Юноной; и бедный Иксион спрыгивает с центавра, бывшего порождением его собственных объятий". Тот же восторженный пыл, нашедший себе поэтическое выражение в "Эпипсихидионе", придал возвышенность тона критическому очерку Шелли "Защита поэзии", написанному в феврале и марте 1821 года в ответ на "Четыре возраста поэзии" Пикока. Быть может, это самое замечательное из произведений Шелли в прозе, и статья является как бы непреднамеренным описанием приемов его собственного творчества.

Лето 1821 года, как и предыдущее лето, было проведено на водах Сан-Джулиано. В Пизе Шелли подружился с молодым драгунским лейтенантом, Эдуардом Уильямсом, который вместе со своей женой стремился в Италию, отчасти благодаря обещанию Медвина познакомить их с Шелли. Уильямсы наняли прелестную виллу в четырех милях от дома Шелли, на купаньях; и между ними было легкое и приятное сообщение, на лодке, по каналу, снабжаемому водой из Серкио. Эдуард Уильямс был прямой, простой, сердечный человеку живо интересовавшийся литературой; Джейн обладала нежной вкрадчивой грацией и услаждала слух Шелли мелодиями своей гитары. Дни проходили счастливо и промелькнули бы без всякого достопамятного происшествия, если бы не одно событие, не связанное непосредственно с обитателями вод. В феврале 1821 года умер Китс в Риме; но известие об этом достигло Шелли не раньше апреля. Он был знаком с Китсом и никогда не питал глубокого личного чувства к нему. Но, тем не менее, Шелли чтил гений молодого поэта и, узнав о его болезни, в 1820 году, летом, пригласил его к себе в Пизу. Глубоко потрясенный, - более благодаря своему воображению, чем личным чувствам, - рассказом о смерти Китса, Шелли почтил его память элегией "Адонаис", которой должно быть отведено в литературе место наряду с плачем Мосха о Бионе и плачем Мильтона о Лисидасе. Дойдя до конца, поэма переходит в страстный гимн, но гимн не смерти, а бессмертной жизни.

Удовольствие поездки к Байрону в Равенну, в августе, было более чем омрачено внезапным открытием, которое сделал Байрон, об отвратительном обвинении, возведенном на Шелли и касавшемся его семейной жизни.

Мэри написала пламенное защитительное письмо, которое Байрон должен был доставить английскому консулу в Венеции. Но оно не попало к м-ру Хоппнеру, для которого оно предназначалось, и было найдено в бумагах Байрона после его смерти. "Что мой нежно любимый Шелли мог быть так оклеветан перед вами, - писала Мэри, - он, самый кроткий и человечный из людей, это тяжело для меня, более тяжело, чем я могу выразить словами!" О, если бы они могли бежать в какое-нибудь уединенное место, подальше от мира с его клеветой! Или, раз это было невозможно, если бы они могли собрать вокруг себя, в своем доме в Пизе, хоть маленький кружок верных и честных друзей! В числе их - как они надеялись - мог быть Байрон, потому что он собирался покинуть Равенну и желал, чтобы они приискали ему и графине Гвиччиоли дом в Пизе. Лей Гент у себя дома, в Англии, несколько времени тому назад был опасно болен; он также мог бы присоединиться к их обществу, и в пользу его мог бы начать издаваться, при содействии этого литературного союза, новый журнал "The Liberal", о котором раньше шла речь.

"Я полон мыслей и планов", - писал Шелли Генту в 1821 году. Ни один из его обширных планов не был выполнен; но летом или ранней осенью этого года он быстро написал свою "Элладу", замечательную в смысле идеализированного отношения к современным событиям. В "Персах" Эсхила он нашел предшествующий пример пользования текущими событиями. Призрак Магомета II навеян образом Дария в "Персах", но вместо песни печали, заключающей собой греческую трагедию, Эллада оканчивается лирическим пророчеством, которое есть песнь ликования и любви ко всему миру.

"Лорд Байрон поселился здесь, - писал Шелли из Пизы в январе 1822 года, - и мы с ним постоянно вместе". Они ездили вдвоем, упражнялись в стрельбе из пистолета или играли на бильярде и обменивались мыслями относительно литературных и общественных вопросов. Шелли чувствовал в Байроне великую творческую силу и восхищался ею. Но временами его отталкивали проявления более грубой стороны нравственной природы Байрона. Наступивший год привел еще нового знакомого в Пизу - Эдуарде Джона Трэлауни, молодого корнваллийского джентльмена, который вел жизнь, полную приключений на море и на суше. Трэлауни - "с своим обликом странствующего рыцаря, смуглый, красивый, длинноусый" - заинтересовал Шелли и Мэри больше чем кто-либо из тех, с кем они знакомились после отъезда Маврокордато. Насколько Шелли очаровал Трэлауни, можно видеть из "Воспоминаний" последнего, дающих нам самый живой образ поэта в последние месяцы его жизни. Трэлауни, Уильямс и Шелли любили море. Было решено соорудить лодку и нанять на лето дом на берегу моря, в Спецции. Между тем Шелли работал опять, над своей исторической драмой "Карл I", и написал несколько упоительных лирических стихотворений, вдохновленных грацией и утонченной обаятельностью Джейн Уильямс, жены его молодого и веселого товарища.

Casa Magni, дом, взятый ими на лето, стоял на краю моря, близ рыбачьей деревни Сан-Теренцо, на восточной стороне залива Спецции. Первые дни их пребывания были омрачены горем, поразившим всех - но в особенности то было горем для мисс Клэрмонт, - смертью маленькой Аллегры в монастыре Баньякавалло. Мэри была нездорова и находила, что этот одинокий дом у моря угнетающе действует на ее душу. Измученные нервы Шелли были тревожимы призрачными видениями; однажды образ Аллегры поднялся с улыбкой перед ним, над залитым луной морем, всплескивая руками от радости. Но, когда наконец давно ожидаемая лодка обогнула мыс Порто-Венерэ, поднялось общее ликование и суматоха ожидания. "У нас теперь есть великолепная игрушка на лето", - писал Уильямс, который с женой своей занимал часть Casa Magni. Во время жарких июньских дней, когда Шелли отдыхал в лодке, смотрел с берега на великолепие моря или в лунные ночи сидел между скал, он писал благородные отрывки своей последней большой неоконченной поэмы "Торжество Жизни". Она содержит в себе, быть может, самые глубокие мысли его жизни; она проникнута трогательным отречением; в ней есть глубина взгляда, которая достигается путем ошибок, и тишина, прошедшая через страсть. Своим общим планом и формой стиха эта поэма напоминает "Торжество Любви" Петрарки, а в образах своих она временами приближается к Данте.

За возвращением Клэр в Casa Magni, после двухнедельного ее отсутствия, почти немедленно последовало несчастье, грозившее серьезной опасностью жизни Мэри: тяжелые преждевременные роды. Благодаря энергии и находчивости Шелли ее жизнь была спасена. Но этот подъем нервов опять вызвал у него частые видения. 19 июня получено было известие, обрадовавшее его сердце - Лей Гент и его семья прибыли в Италию. Стояла чудная летняя погода. Лодка, на которую сели Шелли и Уильямс, была спущена на море, и, после благополучного переезда, они бросили якорь в гавани Ливорно. На следующее утро встретились, бывшие столь долго разлученными, друзья - Шелли и Гент. "Я в неописуемом восторге! - восклицает Шелли. - Вы себе представить не можете, как невыразимо я счастлив". "Вид его был лучше, - писал Гент, - чем когда-либо. Мы говорили о тысяче вещей - мы предвкушали тысячи радостей". В понедельник, 8 июля, вид неба, казалось, предвещал перемену погоды; но ветер был благоприятный для возвращения в Леричи.

Между часом и двумя пополудни лодка оставила гавань. Ее видели за десять миль, в открытом море, по направлению к Реджио; потом темнота летней грозы скрыла ее из виду.

Между тем Мэри, которой очень не хотелось отпускать Шелли, и Джейн Уильяме бодрствовали и ждали. Проходили дни страдания и страшных недоумений. Наконец осиротевшие женщины не в силах были больше ждать и поехали в Пизу, чтобы расспросить Байрона и Гента. Даже тогда еще не вся надежда была утрачена; лодку могло отнести к Корсике или на Эльбу. Мэри и Джейн поспешили назад в Леричи, так как Трэлауни решил возобновить поиски по направлению к Ливорно. Вечером 19 июля он вернулся. "Все кончено, - пишет Мэри, - все спокойно теперь; их тела выброшены на берег".

Два тела были выброшены на морской берег, одно по дороге к Реджио, другое на тосканском берегу. По высокой стройной фигуре, по тому Софокла и поэме Китса, находившихся в карманах, был узнан Шелли. Согласно со строгим законом итальянского карантина, тела должны были бы остаться в песке, засыпанные негашеной известью. Но, благодаря особому разрешению, позволено было их сжечь. При этом присутствовали Трэлауни, Байрон и Гент. Сердце Шелли было выхвачено из пламени Трэлауни; пепел был благоговейно собран. На старом протестантском кладбище в Риме, там, где лежит тело малютки Вильяма, вблизи от могилы Кайя Цестия, был предан земле ларец, содержавший в себе прах Шелли.

Материалы взяты с сайта: