Татьяна Ясникова
РЕВНОСТЬ
Утром Вырик шёл на работу рано и, когда он проходил отрезок улицы Марата, ему попадался худой и длинный, согнувшийся от холода человечишко, голый и босой. Он оставлял на снегу тонкие следы ступней и нёсся в одну из старинных изб улицы, в которых давным-давно жили ремесленники и мещане, а теперь обитал невесть кто.
Вырик поправлял зажатую подмышкой чёрную папку и деликатно кашлял.
Вырик был мелким служащим в управлении жилищного хозяйства, и зимой ему больше всего нравилось из промозглой темноты улицы попадать в свой освещённый кабинет. На улице же ему казалось всегда, что революция не кончилась, и её призраки скрываются под навесами деревянных крылец с тех самых пор, когда здесь велась перестрелка между белыми и красными. И только усевшись за стол в своём кабинете с торчащим справа компьютером, Вырик успокаивался и счастливо думал о том, как всё хорошо вокруг. Бывали, конечно, злые посетители, но от их злости становилось ещё лучше, ведь злиться-то было не на что, на какие-то пустяки, и беспокойство этих лиц ещё больше подчеркивало правильность жизни Вырика.
Вечером Вырик подрабатывал охранником в баре Дворца культуры. Охранником – это было сказано громко. Он не был ни мускулист, ни спортивен, правда, имел приятную внешность в силу своих молодых лет. Вырик был охранником символическим.
Среди посетителей бара ему доставляла беспокойство одна пара, ступавшая в холл часов в десять вечера. На нём был ковбойский наряд, включавший чёрные кожаные штаны и такую же шляпу, на ней – высокие в заклёпках сапоги, мини-юбка и такая же ковбойская шляпа. Она была сильно накрашена, а у мужчины было каменное, белёсое лицо. Они очень смущали Вырика своей амуницией, странной для морозного дня и провинциального быта.
Когда они спускались по лестнице в бар, а Вырик оставался, где и положено, наверху в холле, тут же из бара раздавалось танго «Jelousy». Тут Вырик растеряно зажмуривал глаза. Ни прижимать к себе, ни ревновать ему было некого, но это все так ранило, что Вырик успел поверить в реальность чего-то неправильного, и иногда стал заходить в церковь поставить свечку.
Итак, в час ночи Вырик шёл домой с принимающей его и ждущей его тепла постелью. А утром снова перед ним расстилалась темнота заснеженной улицы, подсвеченной фонарями и далёкой рекламой, бьющей с крыш.
Вырика звали Константин Степанович, а свою фамилию он производил от звука, который издаёт китайская игрушка под названием «кот в мешке». Она представляет собой холщёвый, грубый мешочек с торчащим из него чёрным, искусственным кошачьим хвостом. Стоит опустить этот мешочек с лёгким ударом на стол, как из него из него несутся весёлые, звонкие звуки кошачьей речи: «Выру… выру… ай эм э Пусси-кэт, выру… выру». И так многократно, в зависимости от силы удара мешочка о поверхность, разумеется, достаточно нежного. Обладатели такой игрушки всегда остаются ею довольны.
С тех пор, как Вырик начал встречать по утрам согнувшегося голого человечка, с ним стало твориться что-то неладное. Он садился за свой рабочий стол и какое-то время думал не о производственных делах, а о тайне этого человечка. Не мог же Вырик спросить его: «Ну, что ты тут в таком виде бегаешь?». Это было так же нереально, как спросить у начальника Ивана Ивановича, который час, или у бухгалтера Анны Прокопьевны, сколько она начислила зарплаты.
Поэтому Костя Вырик садился за рабочий стол и, обхватив голову руками, мучительно думал. Вариантов происходящего с голым человечком исчислялось несколько.
Варианты группы А начинались с того, что человечек в таком виде выскакивал из своего дома, а варианты группы Б – с того, что в таком виде он в свой дом возвращался.
В группе А стояли вопросы: «Что его гнало и куда?», а в группе Б: «Откуда его гнало?». На последнее ответа было два: либо он таким там и появлялся, либо там оставляли его одежду, например, в стирку.
Но почему же человечек не мог принести одежду в стирку сам, то есть, придти одетым?
Мозги закипали у Вырика от такого необычного биения мыслей. Но с работой он всё равно справлялся, её было немного. Период оптимизации, то есть, когда один работник выполняет работу за троих-четверых, ещё не наступил.
Ещё Вырик понял, что человечек бегает не строго по часам: в иные дни он не появлялся, а Вырик всегда проходил этот отрезок в одно и то же время.
Проследить, куда он бежит, не представлялось возможным: для этого нужно было припустить следом за ним, а Вырику смущать человечка не хотелось.
Наконец, Вырик придумал такую конструкцию происходящего: человечек ложится спать, ночью ему становится холодно в его избёнке без центрального отопления, и он бежит погреться к другу. Предполагалось, что голый человечек и его друг – оба умалишённые.
Второй вариант включал женщин, ибо мужчина раздевается догола, когда у него есть женщина. Наличие друга при этом тоже не исключается.
Затруднялся Вырик ответить и на вопрос: работает ли человечек? Но, в конце концов, это оказывалось неважно. Привести себя в порядок до службы времени ему хватило бы. Жители центра города, как правило, работают где-нибудь поблизости от своих жилищ.
Вариант с женщиной Вырик обдумывал по вечерам. Стоило раздаться первым аккордам танго «Jelousy», как Вырик, подобно собаке Павлова, выделял из слюны определённый фермент, направляющий его размышления в одно русло.
Итак, если женщина была, то человечек либо бежал к ней, либо от неё. К ней, чтобы погреться, а от неё… ну, допустим, он выбегал скрытно от её мамаши. И здесь опять не обходилось без умалишённости. Куда же смотрит мамаша? Получалось, что она была в этой компании третьим умалишённым лицом.
Вырик устал. У него стали появляться дотоле неизвестные ему чувства: скорбь, сожаление, безысходность. Пожаловаться было некому, да он и не умел. В его кабинете сидели ещё Анна Прокопьевна, бухгалтер, и Анна Петровна, экономист. Обе они были старушки, и требовали от Вырика прежде всего точности и аккуратности, которых раньше у парня было в избытке, но с появлением безысходности, скорби и сожаления эти хорошие качества стали таять на глазах.
Вырик начал грустить. Наконец, это было в феврале, накануне мужского праздника, когда нужно принимать поздравления, Вырик встал из-за своего стола за полчаса до начала обеденного перерыва, вышел из кабинета, косо напялив на себя шапку и застегнув не на ту пуговицу пальто, и никогда больше в кабинет не возвращался.
Вырик стал писателем. Утром он садился на кровати и сразу писал про голого человечка. А вечером шёл на работу в бар.
Вырик почувствовал себя сильным. Теперь он, подобно самому року, сочинял судьбу, чьи колёса неминуемо, хотя и бескровно, переезжали людей.
Как-то раз утром Вырик пошёл в булочную. Веяло уже ранней весной, капало с крыш. В это время года лучше, чем всегда, расходятся маленькие, пупырчатые булочки с названием «Веснушка». Впереди Вырика перед кассой булочной оказалась женщина. Она рассчиталась и вышла на улицу. Вырик рассчитался тоже и вышел за ней следом.
Так как он перестал каждый день выходить из дома по утрам, он не видел более голого человечка. Но мысль о его выслеживании не давала Вырику покоя. Безотчётно Вырик пошёл следом за женщиной, как хотел прежде пойти за голышом.
Женщина не оборачивалась. Шум машин заглушал скромный звук шагов Вырика. Женщина дошла до дома номер двадцать девять и скрылась в третьем подъезде.
Вырик остановился. Он вспомнил, что не ел ничего с вечера и стал отламывать от булочки «Веснушка», зажатой подмышкой, кусочки и проглатывать их. Он ходил, жевал и думал о том, что женщина ему исключительно понравилась. Тем более что, он так давно уже не видел Анны Прокопьевны и Анны Петровны. Они поначалу звонили ему, но на звонки Вырик отвечал, что никогда больше не придёт. А трудовая книжка ему не нужна, потому как, если он и доживёт до пенсионного возраста, то всё равно тогда с землёй столкнётся комета, и пенсию начислять не будут.
Топчась возле дома незнакомой женщины, Вырик сжевал две булочки, которые на весеннем холодке показались ему чрезвычайно вкусными. Он даже вспомнил Иванушку из «Конька-Горбунка», который ходил в дозор с краюхой. Вырик становился настоящим писателем. Это они, имея столько досуга, могут вспоминать о том, что проходили на уроках литературы в школе.
На другое утро Вырик прямёхонько пошёл к дому незнакомки. Она не выходила. И тогда он, проголодавшийся к тому же, пошёл в булочную, где встретил её вчера. Увидев незнакомку в булочной, Вырик понял вдруг, что дома она не ночевала. У него сжалось сердце, он купил черную буханку и поплёлся домой, ее жуя и получая от этого некоторое удовольствие.
Дома Вырик выпил дешёвого кофе, есть ему не хотелось. Он решил, что экономически выгодно по утрам на ходу жевать хлеб. Тогда трата составляет десять рублей на полбуханки плюс три рубля на чашку кофе с сахаром.
Вырик разложил перед собой рукопись и задумался. У него дома была одна книжка – пятый том Ивана Бунина, оставшийся от бабушки, жившей здесь прежде, и парень теперь подглядывал туда, изучая, как пользоваться фразеологией.
Думал же он сейчас вот о чём. А возможна ли связь между голым человечком и этой женщиной? Под связью он имел в виду всего лишь степень обнаруженной им таинственности. Но постепенно Вырик пришёл к выводу, что связь между ними может быть вполне конкретная. Он чуть не захлебнулся слюной от негодования. Как – этот и та?
Вырик схватил ручку. Он писал о том, как ночью голый человечек ложится в свою постель, решая никогда не иметь дел с женщинами, но среди ночи просыпается, потрясенный приснившейся наготой, и бежит в постель к подруге, живущей на соседней улице Марата. Но злая подруга, получив от него всё, что причитается, гонит его из постели, в чём он пришёл.
Потратив на описание своей выдумки четыре листа, Вырик остановился. Необыкновенная горечь охватила его сознание.
— Я убью её, - пробормотал он, — Я, отдавший ей вчера все свои чувства, завтра убью её! Как она смеет предпочесть мне этого странного, синего, небритого и пахнущего голого человечишку! Какая низость! Такая тварь не должна жить на этом свете! И я убью её самым жестоким образом!
Вырик стал описывать способы убийства. Он убил незнакомку тремя способами поочерёдно, но удовлетворения не почувствовал, только усталость, как от тяжелого физического труда.
А вечером в баре он позволил себе на минутку отлучиться из мерцающего мелкими огоньками холла на лестницу, ведущую вниз. Он увидел, как мужчина в ковбойском наряде грубо сжимает в объятиях свою нарумяненную подругу. Лица всех присутствующих на танце были искажены ложившимися на них синими и красными бликами освещения.
Вырик вернулся наверх. Сцены убийства незнакомки понеслись у него в голове с новой силой.
А утром он пошёл в булочную. Он долго ходил по серому ледку весеннего утра, постукивая ботинками, ноги в которых замёрзли. Наконец, незнакомка зашла и вышла.
Вырик решительно вошёл в булочную, купил буханку хлеба и, как бы невзначай, грубым голосом спросил продавщицу:
— Вы не знаете, кто эта покупательница? Я, как ни странно, сталкиваюсь в вашей булочной с ней почти ежедневно.
Продавщица оказалась болтушей.
— Да, это Анна Павловна, она здесь живёт недалеко. У неё на Марата живут старенькие родители, отец лежит поларизованный, она им по утрам носит протухты. У её двойня, таки хорошеньки ребятишечки-пятиклашечки. Всё бегают ко мне за сладостями. Миша и Наташа. И мужик у её таво. Костя зовут. В банке работает. Приличный такой мущина. А вот вам сдача с пятидесяти рублей. Готовили бы мелочь заране!
Вырик медленно вышел из магазина, отщипывая кусочки хлеба, и задумался, пропуская машины на переходе от улицы Пятой армии к Харлампиевской церкви.
