Вкус мёда

2010 г.

Лев Аннинский

ВКУС МЁДА

Неведомо, в который из часов Подвижничество дедов и отцов

В сомненьях и порывах повторится

И для меня...

Владимир Бояринов

Кто он по большому счёту?

Лет тридцать назад я подумал: не псевдоним ли это: Владимир Бояринов? Очень уж крут рус­ский замес. Выверены по старинным замерам те­рема и двери, ворота и ставни. Сладко брашно, полны соты. Радуется Русь! Столы с закуской – на санях! Цветут рубины на кремлёвских башнях...

Однако не всякая Русь. Тут допетровская. По­тому что Пётр обрубил Руси бороду, испёк новую столицу на краешке стола – захотел, чтобы мы славили его по-немецки. А вот если от этой ловко­сти (да и от Иоанна Грозного, клеймо гибельное поставившего на Рюриковичах) нырнуть поглубже – к богатырям, батырам и боярам, – там наше. Ольга-воительница. Садко хмельной. Боян певу­чий. Русь от Пресни до Урала – вечная. Рим Тре­тий, а Четвёртому не бывать.

Чему бывать, чему не бывать в далёком буду­щем – о том умолчим. А пока – о ближних вехах на пути, уходящем в вечность.

Вехи... Правда, скупые. Но узнаваемые – для тех, кто помнит новейшую историю.

"Я бегу. Полки разбиты. Отступая налегке, укрываюсь от обиды на заветном чердаке". Дитя, родившееся в послевоенные годы, играет в войну. Тяжесть пережитого висит в воздухе. Но идеологи­ческая лямка уже ослаблена: бабушкина икона не спрятана в чулан – висит!

Следующая веха. На сцене – худсамодеятельность: "Горе от ума". Родители играют, малец смо­трит. "А назавтра умер Сталин. Всё забылось, как во сне". Пробудится малец - и вперёд!

Ещё веха. "Человека в космос запустили! – кричит сосед и лезет на забор... Его сынишка плачет от обиды: ликует вся весенняя земля, но даже с крыши не видать орбиты гагаринского в небе корабля". Ничего, вырастут сыны – и поле­тят. Вперёд и выше.

Однако ещё немного – и ни забора, ни крыль­ца. "Дом отцовский продаётся... Пёс кудлатый бежит за мной следом – провожает меня". Ста­рые фотографии выцветают. Деревенская Россия 70-х годов переселяется в город.

Последняя веха: "Не я разваливал Союз".

Всё. Мне достаточно. При всей немеряной рус­ской широте, при всём вселенском размахе – био­графия лирического героя выложена точно. Это то самое послевоенное поколение, которое уже не за­разилось пламенной верой последних идеалистов, "шестидесятников", оно пережило младенческую гробовую бескормицу, рано осталось без вождя и учителя, в 1961 году задрало голову к звёздам и рвануло в город, но уже не застало командных ва­кансий, а подалось в сторожа и дворники, предо­ставив Системе лететь, куда сама знает. Система и полетела. Так что и сторожить больше нечего, и дворы метут приезжие. Тут-то, на развалинах Союза нерушимого, и пришла пора вспомнить сценические вопросы классиков, горькие вопросы от большого ума: кто виноват в разва­ле и что делать на руинах? I

Хорошие вопросы достались от дедов и отцов наследникам великой мечты. Строили то ли Рим, то ли Рай. Вот он, вход в светлое будущее! Отво­ри ставень - за ним всё по потребностям!

"Открываешь ставень райский" – называет­ся итоговая (на теперешний момент) книга Влади­мира Бояринова, и... Не пугайтесь. Настоящее испытание ещё впереди. А пока выясняется, что за ставнем – не Рай вселенский, а деревенское окошко, и там... "на бёдра руки жадные кладу..."

А звать-то её как? Ах, да: - Марья, зажги снега!

Русский человек на рандеву...

Что за Марья? Вдруг Богородица? Учитывая запредельность воображения лирического героя, – не исключено. А если Мария Магдалина? А если боярыня Морозова – та всё-таки к снегам побли­же. А ясноликая кустодиевская купчиха? Эта – за­просто, учитывая русскую печку, от которой автор пляшет. А вдруг там – египетская дива, из гарема Карим-паши сбежавшая, поджидает с танцем жи­вота наготове? Свят-свят! Она ж своя! Только не­много подзагорела на курорте. И любовь, подсте­регающая героя, возникает не в запредельности, не во областях заочных, а меж родных осин.

Любовь, вполне поддающаяся доводам. И да­же разборкам. В смысле: где была? А сам где был?

Конкретно: "Узнал крыльцо. Увидел свет из окон и дверь открыл. И смех в лицо: – Я думала, ты сокол, а ты бескрыл..."

Ах, так? " – Я прочь лечу! Ищи меня отныне меж двух веков... И по лучу скользнул, как по стремнине, и был таков!"

По лучу – это поэтично. Как и меж веков. В прозаическом отрезвлении всё проще. И горше: "...В седых летах вернулся не бескрыло в свои края.

Зачем же так?

А как же надо было, любимая?"

Что произошло-то? Бес в ребро. Погуляли – забыли. Поругались – помирились. Он погорячил­ся. Она погорячилась. Он охладел. Она охладела.

"А иначе не бывает – даже солнце остывает".

Раз иначе не бывает, и жалеть вроде не о чём.

"Ты не виновата". Я не виноват. "Я верю в счастье наудачу, в любовь твою... Тебе подума­лось – я плачу, а я пою!"

Ну, вот, всё объяснил и вернулся. По сю сто­рону райских ставен подвёл итог:

Ты зачем, отцова дочь,

У окна сидишь всю ночь?

Ты зачем под клёкот майский

Открываешь ставень райский,

Открываешь сгоряча, –

Таешь, таешь, как свеча?!

В давней советской лирике (где обходились без аналоя и свеч) такие сюжеты решались на юморе ("Уезжаю в Ленинград! – Как я рада! –- Как я рад"). Но нынешнему герою, кажется, не до смеха. Это он вид делает, что ему весело, и что он поёт. Уж не плачет ли в самом деле?

Нет. Держится. Неуловима печаль. Как это на полотне у Крамского? - Неуязвима Незнакомка, "последней нежности растратчица, очарования полна. Отъедет конка - и расплачется, и разрыдается она!"

Эти невидимые миру слёзы и держат напряже­ние стиха. Фактура острая, ритм заражающий, слова вподхват. Глаз – зоркий, и вовсе не "сквозь слёзы, а – сквозь лихой прищур. И только неожиданный поворот стиха, неожиданно сломленное слово, неожиданный скачок мысли – из тепла лю­бовного свидания то в жар, то в озноб – делают стих знаком исповеди.

Сожжено всё: и окно со ставнями, и крыльцо с дверью, и дом родительский. Только воет печная труба. Только сажа глаза разъедает.

Не судьба, – говорят, – не судьба.

А другой у людей не бывает.

А у страны другая судьба – бывает?

Спроецируйте "несудьбу" героя на судьбу страны – и станет понятно, почему энергия, распи­рающая его душу, не находит выхода.

Силушка... Начиная свою исповедь, он кля­нётся в верности отчизне, в чём и расписывается – "жгучей шашкой". Через пару страниц шашка сменяется на "двухсаженную дубину", от взмахов которой, как и полагается по былинному канону, супостаты ложатся направо и налево. Ещё через пару страниц – старания увенчаны, трофеи подсчитаны: "сколько сломано орясин и почёсано о жердь!" - от потешности этого подсчёта возникает (у меня) сомнение в разумности предпринятого во славу отчизны костоломства. А ешё через дюжину строк, когда к могучему Иванушке подступают то­варищи и подначивают продолжить подвиги: со­крушить – медведя ли, лешего ли, а то и достать зарю (оглоблей) или пройти чрез полымя (пеш­ком), – богатырь спрашивает "А какая на это нуж­да?" – и чудесным образом выламывается из ге­ройской дури в подозрительное благоразумие.

Вот тут-то подозрение моё и принимает форму уверенности: силушка-то бессмысленная была нам продемонстрирована с тайною (провокационной) целью обнаружить именно её бессмысленность. Чтобы попробовать вернуть ощущение цели, смыс­ла и меры (нужды) той энергии, которая не знает, куда себя девать. Почему? Потому что повседнев­ность подла и низка, а цели и пути сомнительны.

Цели и пути... Логично было бы при такой оглобельно-сабельной решительности видеть впе­реди ясный свет, а под ногами – верный путь, гар­ный шлях, торную дорогу. Но не сеет впереди у героя, а туман. Ночь без просвета. А если день, то белёсый. Лейтмотив – морок. Бездорожье. Не путь, а след в степи, и этот след пурга заметает.

Поэтому и степь в топографический партитуре Бояринова значит едва ли не больше, чем лес. Хо­тя ордынцы в числе врагов и помянуты – рядом с тевтонцами, мусьяками и хазарами (и этих не за­был), однако со степняками – дело особое. Хоть и не стал наш герой скифом, и печенега по степи вдоволь погонял, а всё ж степняки – родня. Так что от Батыева Сарая до Семи Палат пролегает род­ное евразийское поле... точнее сказать, полигон. Чем и объясняется анкетная внятность ответа:

Он спросил: "Откуда родом?" "Из Семи-пала-тинска!"

Ответ внятен. Вопрос непостижим: откуда вражда? Зачем?

...сошлись в ночи две равных страсти,

Как Пересвет и Челубей...

А дальше? Какая их сшибла нужда?

Я на скаку всё время

Чешу в раздумье темя:

Весь мир ополовинь –

На всё один аминь!

В финале любого раздумья (и каждого стиха) такой вот внезапный "аминь", поворот к новой за­гадке или безнадёжности ответа, и всегда к тому, что впереди морок, туман. Высыхает речка Непрядва, рушится Спас-на-Крови. Покатиться бы покудова "из родимого Паскудова".

Литературно говоря:

На шестом десятке лет

Грех надеяться на чудо.

,

Забери меня отсюда!

Кто виноват?

В том-то и хитрость, что враги – эфемерные какие-то, дубиной их не огреешь. Что-то "сердитое и бесполое". "Цивилизован­ные гады". "Заправляют у кормил". Причём тобой же и прикормлены. Кастраты. Иу­ды. Мелкие бесы. И всё шу­тят, шутят.

И мы в ответ шутим: "Не­возможно с нами, дураками, говорить о чём-ни­будь всерьёз".

А может, не во врагах дело, а в нашем собст­венном состоянии? Не думаешь – в дураках хо­дишь. Задумаешься – дальше ехать некуда. Рок, что ли? Враги – они всегда рядом. А дело не в них, дело в нас. Вылезешь из бойлерной – вокруг ни плетня, ни дрына. Ни Союза нерушимого, ни Пас­кудова родимого.

Это горькое прозрение, открывающееся за бо­гатырской удалью, сообщает стиху острую стерео­фонию. Срифмовать "мобильник" и "могильник" – значит уже подключить современность то ли к про­шлому, то ли к будущему: там и тут могилы. Судьба!

Что делать? Литературно говоря:

Лучше прошлого не трогать

И не знать, что впереди.

Тонкий месяц – рысий коготь,

Старых ран не береди!

Почему "литературно"? А вы посмотрите, как стихотворение названо. "Одна ночь Ивана Денисовича".

Ран хватает. Старых и новых. Соли – хоть от­бавляй. Не полечиться ли по-старинному – мёдом?

Пробуем. Кругом стены (частная собствен­ность!). Ни старой чайной, ни знакомого крылечка, ни травинки.

Полуночные метели

Замели мои следы.
И забыть меня успели.
И горчат мои меды.
А ведь с этой горечи и начинается настоящее пробуждение души к подвижничеству дедов и от­цов. Им куда похуже было. Горька их правда. Го­рек дым отечества. Горек мёд.
Аминь.