Физики и лирики

Физики и лирики

В 1954 году в журнале «Знамя» была напечатана повесть И. Эренбурга «Оттепель», в которой предугадывалось резкое потепление общественного климата в стране. Ее название определило имя замечательной эпохи в СССР – «хрущевская оттепель», которая началась после доклада Хрущева на ХХ съезде ВК­­П/б/, разоблачившего культ личности Сталина, и закончилась в 64-ом в связи с его отставкой. (Интересно, что в свое время тем же словом «оттепель» охарактеризовал начало царствования Александра II в 1856 г.). О хрущевской оттепели учеными и писателями написано немало книг и статей. Ничего существенного я, естественно, не добавлю И все-таки – маленький личный штришок.

В это время была ослаблена литературная цензура. Появились новые «толстые» журналы. Начали издаваться книги, о которых мы не могли и мечтать. И совершенно удивительным был всплеск любви к поэзии.

Возник поток новых молодых поэтов, на время оттеснивших поэтов военного поколения. Они читали свои вольнолюбивые стихи на всех возможных площадках: в битком набитых концертных залах, аудиториях институтов и музеев, книжных магазинах. Поэты буквально «собирали стадионы». Влиться в ликующую толпу слушателей было довольно сложно. Проще всего в Москве было попасть на концерты, проходившие во Дворце спорта в Лужниках. Весь партер, уставленный креслами, и трибуны обычно были набиты до отказа, но все-таки был шанс купить билет. Стихи молодых поэтов еще не печатались, и портативных приборов для записи еще не было. И мы, ошалевшие от восторга слушатели, ловили каждое слово, пытались хоть что-нибудь записать и запомнить. В каждом стихотворении мы угадывали некий подтекст, созвучный биению наших сердец. Словами не передать тех эмоций, которые нас переполняли. Концерты обычно проходили без ведущего. Просто на сцену выходила группа поэтов, и они представляли друг друга. Но мы уже всех «героев знали в лицо». А главными героями были Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Ахмадулина.

Весной 61-го года я была в командировке в Киеве. Остановилась у двоюродной сестры Марата Инги. И там я впервые услышала магнитофонную запись песен Окуджавы. Для меня это было просто потрясение! Всю ночь я слушала эту пленку, пытаясь записать все слова и мелодии. На следующий день Марат встречал меня на вокзале в Mоскве, и вместо приветствия я с восторгом выпалила: «Ты знаешь, что я слышала?». А он, не дождавшись конкретизации: «Мне удалось записать…». Оказалось, что мы оба говорим об Окуджаве. Для нас началось потрясающее время: мы говорили его фразами, пели его песни. Масса народу обзавелась гитарами, которые стали просто необходимыми инструментами.

Аудиомагнитофоны приобрели смысл. Качество записи было, конечно, несовершенным. Классическую музыку записывать было бессмысленно: воспроизведение было столь невысокого качества, что не могло соперничать с выпускаемыми тогда пластинками. А для записи песен Окуджавы они годились. Ведь тогда не было альтернативы: ни пластинок, ни текстов стихов и мелодий. И мы готовы были терпеть несовершенство этой новой техники.

У нас дома был магнитофон «Днепр». Мне его подарили друзья и коллеги после защиты диссертации. Это был увесистый деревянный ящик, но мы его мужественно таскали в специально сшитой сумке к друзьям и знакомым, чтобы коллективно наслаждаться песнями Окуджавы. Оставалась проблема с пленкой, которая была дорогая, и ее трудно было достать, но она как-то решалась с помощью знакомых.

В нашем институте выступали многие поэты. Это были замечательные поэтические вечера. Но заманить к нам Окуджаву было очень трудно: он не любил физиков, считая их ответственными за взрывы атомных бомб в Японии. Но Мусику Каганову все-таки удалось дважды его уговорить выступить у нас. Так как все сотрудники приглашали на концерты своих родных и знакомых, то собиралось такое количество слушателей, что «яблоку негде было упасть» не только в зале, но и в фойе и коридоре.

На второй концерт Булат Шавлович пришел без гитары. Ему хотелось поговорить с нами о своей прозе. Но грамотные собравшиеся притащили с собой десятка два гитар и уговорили его еще и попеть. Каждый хотел, чтобы Окуджава выбрал его гитару. В этом случае Б. Ш. оставлял на ней свой автограф, и она становилась баснословной ценностью. Но гитара должна была быть семиструнной, а это знали лишь самые преданные поклонники.

Наш стеклодув Борис Дмитриевич Юрасов изготовил для Окуджавы изящную вазочку, имитирующую «склянку темного стекла из-под импортного пива». А я была удостоена чести преподнести Окуджаве красные розы от благодарных слушателей, чтобы они «цвели тихо и неторопливо» а он мог следующий «исторический роман сочинять понемногу, пробираясь сквозь туман от пролога к эпилогу». Представляете, как я волновалась! Я заглянула Б. Ш. в глаза… и встретила бесконечно трагический взгляд. Это так контрастировало с бушующей эйфорией, царящей в зале. До сих пор его помню и пытаюсь разгадать. Наш подарок не имел ошеломляющего успеха. Идея действительно была не очень оригинальна, и, наверное, Окуджаве уже надарили склянок и роз великое множество. Он поблагодарил и решил поделиться с нами рецептом, как можно сохранить розы: их надо подвесить черенками вверх над горящей плитой, и через некоторое время они засохнут, но цвет и форма цветков навеки сохранятся. Всё-таки мы ему не нравились.

После концерта, как обычно, был чай (с коньяком). Хотя это мероприятие замышлялось для «избранных», в нашу столовку набилось столько народу, что не хватило места за столом – всем хотелось поразговаривать с Окуджавой. Но это оказалось нелегко. Все, что Б. Ш. хотел нам сказать, он уже сказал и спел на концерте, а мы оказались не готовы к разговору: не хватало слов, чтобы нетривиально выразить наши восхищение и любовь. Коньяк и чай усердно разливали, лопали бутерброды и пирожные, а беседа не получалась. И тогда я рискнула рассказать забавный случай из моей жизни.

У моей старшей дочери Оли педагогический дар проявился с детства. Когда она была в первом классе, она играла только в школу. Младшая сестра Аня и игрушки усаживались за парты, и Оля их учила. Все мишки, куклы, зайцы и даже трактор учились хорошо, а вот Аня была отстающей, и с ней надо было отдельно заниматься. Ане еще не было трех лет, и она неправильно произносила звук «р». И, естественно, «учительница» не могла это выдержать. Все обычные способы исправления речи были уже использованы и не принесли результата. Тогда Оля, чтобы повысить Анин интерес к этой проблеме, решила применить доступную технику – магнитофон. Она заставляла Аню произносить слова со звуком «р», а потом давала Ане послушать, как это ужасно звучит. Полдня девчонки занимались этим делом, хотя бабушка неоднократно пыталась прекратить безобразие, потому что «дорогую вещь доломают». Когда я пришла с работы, измученная Аня бросилась ко мне с жалобой: «я тихонечко сказала «карандашик», а окуджава заорала «КА-РАН-ДАШ!» (девочки и не подозревали, что у говорящего ящика есть другое название). Окуджаве эта история понравилась, и он наконец улыбнулся. Завязался живой разговор. Все вспоминали забавные и веселые случаи, рассказывали анекдоты. Юра Семенов играл на гитаре и пел песни Окуджавы (это, по-моему, было зря, но Б. Ш. вытерпел). В общем, «хорошо посидели».

В 1959 году было опубликовано стихотворение Бориса Слуцкого «Физики и лирики»:

Что-то физики в почете,

Что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчете,

Дело в мировом законе.

И в обществе обозначилась проблема «физики и лирики»: что важнее наука или искусство. Дело в том, что «шестидесятники», как теперь называют наиболее активную передовую часть общества тех лет, состояли из двух взаимосвязанных субкультур, шутливо называющихся физиками и лириками – представителями научно-технической и гуманитарной интеллигенции. Физики в то время были гораздо более любимы государством, чем лирики, поскольку в них нуждалась промышленность, они более прямо были связаны с обеспечением мощи страны. Поэтому расширялись технические ВУЗы, открывались новые НИИ, возникали целые научные города. Число научных сотрудников удвоилось за время хрущевской оттепели.

Слуцкий выступал в нашем институте, он начал выступление со своего знаменитого стихотворения и заинтересованно ждал, что за этим последует дискуссия. Но мы были абсолютно согласны с автором в том, что мы «главней»:

Это самоочевидно,

Спорить просто бесполезно.

Так что даже не обидно,

А скорее интересно

Наблюдать, как словно пена,

Опадают наши рифмы

И величие степенно

Отступает в логарифмы.

Хотя другой поэт (Андрей Вознесенский) в одной из своих поэм от имени абстрактного физика пытался умерить наше бахвальство:

«Так почему тогда, заполнив Лужники,

Мы тянемся к стихам, как к травам от цинги?»

Дискуссия, порой весьма остроумная и по существу шуточная, велась много лет и затухла только в девяностые, когда началась «перестройка».

Знаменитый кинорежиссер научных фильмов Семен Райтбурт отметил ее завершение, сочинив продолжение стихотворения Слуцкого:

Теперь простор сатирикам –

Другие времена.

И физикам и лирикам

Теперь одна цена.

Ну а во времена оттепели к науке был великий интерес. Даже средства массовой информации с восторгом и подробно освещали события, связанные с научными успехами. В это время действительно было много великих свершений, понятных каждому человеку:

1954 – первая в мире атомная электростанция,

1957 – самый мощный в мире ускоритель элементарных частиц,

1957 – запущен первый искусственный спутник Земли,

1961 – полет Гагарина.

В этот же период советскими учеными были получены три Нобелевских премии:

в 1956 г. – за исследование цепных реакций,

в 1962 г. – за теорию жидкого гелия,

в 1964 г. – и за труды по радиоэлектронике и созданию первого квантового генератора.

Имена многих ученых стали популярны, с ними проводились встречи, брались интервью, их награждали орденами и государственными премиями.

Стало издаваться много книг об ученых и научно-популярных и художественных, сочинялись пьесы, снимались кинофильмы, среди которых были и шедервы. Мне кажется, что атмосфера, царящая в научных кругах, лучше всего передана (выражена) в фильме М. Рома «9 дней одного года» и повести И. Грековой «За проходной».

А с появлением ксерокса портреты двух великих физиков А. Эйнштейна и

были столь размножены, что их можно было встретить практически в любом научном и учебном заведении.

Интерес к физикам был огромен. И вот группа писателей решила посетить наш институт. Все мероприятия в ИФП согласовывались с директором. Петр Леонидович Капица ознакомился с письмом, присланным из Союза писателей и составом делегации и согласился на встречу.

В назначенный день 20 писателей прибыли в наш институт, но состав группы несколько изменился. Среди прибывших ни Симонова, ни Тендрякова, которые особенно интересовали Капицу, не было. И П. Л. решил провести встречу таким образом. Он попросил пригласить 20 научных сотрудников (в этой группе оказалась и я) и предложил писателям сначала поговорить с сотрудниками, которые расскажут им об институте, а через час собраться вместе на заключительную беседу. Для этого П. Л. каким-то хитрым (якобы случайным) образом разбил нас на пары. И конечно мне, единственной женщине среди приглашенных физиков, досталась в собеседницы единственная женщина из делегации писателей. Она была явно раздосадована жребием. Я, честно говоря, тоже – я совершенно не представляла, что может заинтересовать эту преуспевающую, красиво (но строго) одетую молодую женщину в нашем институте. Я метнулась к референту Капицы , который был «вхож в литературную среду». Он сам писал рассказы и даже повести, некоторые из которых были опубликованы в журнале «Юность». Я попыталась выяснить у него, что за писательница мне досталась. Он также полушепотом сообщил мне, что она не писатель, а литературный критик, и ходят слухи, что недавно она стала женой Андрея Вознесенского.

Вознесенский … - это же один из моих кумиров! Мне явно повезло! Недавно Марату удалось достать его новую поэму «Оза», и я ее знала почти наизусть. В отличие от предыдущих стихов, где царила страсть к техническому прогрессу и угадывался политический подтекст, эта поэма была о любви.

Большинство моих знакомых помнит ее из-за Черного ворона, который на все благородные порывы поэта отвечает, вспыхнув злобными очами: «А на фига?!» По тем временам это было смело и дерзко. Но меня, конечно, потрясли строки о любви. Возлюбленная, естественно, физик, она работает на ускорителе. Сердце ее еще не завоевано, и поэт испытывает страшные душевные муки.

Противоположности свело.

Дай возьму всю боль твою и горечь.

У магнита я – печальный полюс,

Ты же – светлый. Пусть тебе светло.

Дай тебе не ведать, как грущу.

Я тебя не огорчу собою.

Даже смертью не обеспокою.

Даже жизнью не отягощу.

…

«Зоя, - кричу я, - Зоя!..»

Но она не слышит. Она ничего не понимает.

Может, ее называют Оза?»

И эта последняя фраза (вопрос-догадка) повторяется в поэме несколько раз и выделена жирным шрифтом.

Строки про ворона и любовные заклинания закрутились в моей голове, но мне нужно было придумать, что рассказать и показать моей собеседнице. Я решила, что лучше всего пойти с ней в стеклодувную мастерскую. Там ей Борис Дмитриевич или Коля Николаев выдуют какую-нибудь красивую штучку. Кроме того, в стеклодувной мастерской есть витрина с поделками наших стеклодувов. Среди которых есть такие художественные произведения, что глаз не оторвешь!

Мы выходим из директорского кабинета. Я предлагаю познакомиться. «Меня зовут Мила» - говорю я. Она протягивает мне руку и, пресекая мою фамильярность, строго представляется: «Зоя Борисовна». (Хотя она немного моложе меня). Ну ладно, думаю я, пусть так… и тут меня осеняет догадка: «А может Вас называют Оза?» Она остановилась и пристально посмотрела мне в лицо: «Как Вы догадались?!» «Это очевидно!» - выпалила я (не выдавать же Павла Евгеньевича). З. Б. была так удивлена, что я знаю поэму Вознесенского, а может быть даже тем, что я вообще умею читать! Я явно возбудила в ней интерес к своей персоне, и она примирилась с моей ролью собеседницы. А потом даже, как мне показалось, полюбила меня.

От посещения стеклодувной мастерской З. Б. отказалась и попросила, если можно, показать ей какой-нибудь криостат. Теперь настала моя очередь удивляться: что может быть в криостате интересного (термос и термос)? В ту пору в нашем институте криостатами служили стеклянные посеребренные дьюары. Ознакомившись со всеми дьюарами в нашей комнате, З. Б. спросила, бывают ли криостаты большего размера. Самый большой по объему был у Заварицкого, и мы пошли к нему. Коля был явно раздосадован нашим появлением – мы (всего минуты на две!) прервали его беседу с доставшимся ему писателем. На вопрос З. Б.: «А может ли такой большой дьюар взорваться?» он рявкнул: «У идиотов – может!»

Я быстренько увела З. Б. из лаборатории Заварицкого и попыталась успокоить: «Дьюар взрываться не может, т. к. обычно работают с инертными газами, но может лопнуть (все-таки он стеклянный)». Чтобы обезопасить экспериментатора от осколков, обычно ставится прозрачный экран (например, из плексигласа). А некоторые исследователи поступают совсем просто: надевают на дьюар капроновый чулок, и тогда все осколки остаются в нем.

З. Б. была явно разочарована и поведала мне, что пишет повесть, в которой герой (конечно, физик) погибает от взрыва криостата. Её знакомый физик из Дубны сказал ей, что это бывает. Ну, если по законам жанра такое трагическое событие должно произойти, то придумать причину взрыва безусловно можно!

К стеклодувам мы все-таки для успокоения зашли, и З. Б. там очень понравилось.

В общем, расставались мы уже добрыми друзьями, и З. Б. пригласила меня с Маратом на вечер Вознесенского. Нам такое и присниться не могло! А потом вообще началась фейерическая жизнь: с ее подачи мы не только ходили на поэтические вечера всех любимых поэтов, но попали в театр на Таганке. Два раза посмотрели пьесу Антимиры по стихам Вознесенского, а потом пересмотрели и весь репертуар театра. З. Б. открыла нам дверь в совершенно другой мир, о котором мы могли только мечтать. Развлекались мы так интенсивно, что не хватало времени унять восторг и переварить впечатления. В общем,

«На секунды рассыпаясь,

Как на искры фейерверка,

Жизнь текла, переливаясь,

Как цыганская венгерка…»

Несколько раз мы были у З. Б. дома на Щербаковской. Правда, с Андреем Вознесенским познакомиться не удалось – он был призван на военные сборы. Мы часами разговаривали с хозяйкой дома о прекрасном: стихах, музыке, театре… А сколько кофе мы выпили! Я была счастлива.

Но наступил час расплаты. З. Б. дописала повесть. По законам того времени для того чтобы ее издать нужны были акты экспертизы, в том числе документ от физиков, удостоверяющий, что в тексте не содержится сведений, запрещенных к опубликованию в открытой печати. обратилась ко мне, а я бросилась выполнять её просьбу. В нашем институте была соответствующая комиссия, в которую входили несколько докторов наук. На каждую нашу статью в научный журнал оформлялись такие акты. Но никто из экспертов не хотел читать эту повесть (по-моему, весьма достойную) и иметь лишний раз дело с Главлитом. Две недели я уламывала -Романова совершить этот подвиг. («В ногах валялась» - чего не сделаешь для подруги). Наконец он дрогнул: прочитал повесть, удостоверился, что ничего крамольного нет, и подписал акт экспертизы (после чего несколько дней старался со мной не встречаться). Я отвезла З. Б. бумагу, и как-то так получилось, что на этом наша дружба с З. Б. оборвалась. На все мои телефонные попытки узнать, как идут дела, домработница мне отвечала, что З. Б. нет дома и неизвестно, когда она будет.

Повесть была напечатана в журнале «Знамя» и называлась необычно: «… и завтра». Мы с Боровиком получили по экземпляру журнала с дарственной надписью от благодарного автора. Я вновь попыталась позвонить З. Б., чтобы сказать «спасибо за подарок». Но по словам домработницы её по-прежнему не было дома, и я поняла, что для нас уже никогда не будет.

Года через три мы с Маратом (не помню точно, на концерте или в театре) увидали Зою Борисовну. В антракте с любовью и восторгом бросились к ней. Но … она нас не узнала. На самом деле! Конечно, я расстроилась, хотя и понимала, что при ее активной общественной жизни, когда каждый день имеешь дело с десятками разных людей, удержать всех в памяти просто невозможно. Это для меня встреча с З. Б. была событием, а для нее – проходной эпизод. Марат даже обиделся, а я нет. Наоборот, благодарна за урок, который тем не менее, плохо усвоила, и еще пару раз наступала на те же грабли, и у Марата появлялся повод очередной раз посмеяться над моим преувеличением «моей роли в искусстве».

И в заключение последняя строфа из любимой поэмы:

Аве, Оза. Пребывай светла.

Мимолетное непрекратимо.

Не укоряю, что прошла.

Благодарю, что приходила.

Аве, Оза…