ЖИЗНЬ И ДЕЯНИЯ ГЕНЕРАЛА-ФЕЛЬДМАРШАЛА

КНЯЗЯ ГРИГОРИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ПОТЕМКИНА ТАВРИЧЕСКОГО

Глава 2

Происхождение, юношество, воспитание и начало службы

князя Григория Александровича Потемкина Таврического

Род дворян Потемкиных знаменит от давних времен был: сие подтверждается тем, что предок князя Григория Александровича, Петр Иванович Потемкин, при вступлении на престол царя Федора Алексеевича, в 1676 году, был уже боярином и при дворе царском по отличному своему уму и по редкой в тогдашнее время просвещенности уважаем, почему и был отправлен послом в Вену, в Мадрид, в Париж и в Лондон. В сем столичном городе Англии списан был с него портрет, на коем изображен он в тогдашнем бояр российских одеянии, и с подлинника того сгравирован и отпечатан был эстамп для знаменования сей новой между двумя державами дружественной связи[1]. Александр Васильевич Потемкин, отец Григория Александровича, служил долгое время в армейских полках, был во многих сражениях и понес многие и тяжкие раны, ради коих был уволен от службы в отставку подполковником. Чтоб изобразить благородство духа его, помещаю о нем следующий анекдот. Небезызвестно, что, по прежним узаконениям, дворянство, не имея существующих ныне преимуществ, не могло оставлять военной службы ни по каким другим причинам, как по болезни и по увечью от ран; в первом обстоятельстве должно было иметь от врачей несомнительные свидетельства, а в последнем надлежало пред начальством дать освидетельствовать свои раны. Александр Васильевич, просивший увольнения от службы по причине тяжких ран, явясь в государственную военную коллегию для предъявления оных, по обыкновению начал было скидывать свой мундир, как познав в числе членов коллегии одного, служившего у него в роте унтер-офицером, тогда когда уже он был капитаном, и не могши снести такого для себя уничижения, сказал, указывая на того члена: «Как? и он будет меня свидетельствовать! Я сего не перенесу и останусь еще в службе, сколь ни тяжки мои раны». И действительно после сего происшествия прослужил еще два года.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Григорий Александрович Потемкин родился 1742 года, в поместье отца своего, селе, называемом Чижово, а не в Москве, как некоторые написали. Никогда отец его не назначал в иночество. Каждому Россиянину известно, что в нынешние времена сего обыкновения у дворян нет, да и законы обязывали дворянство детей, при достижении совершеннолетия их, представлять в герольдию и записывать в государственную службу. Оное неосновательное мнение о предназначении Григория Александровича в духовное звание опровергается и фамильными обстоятельствами, ибо несвойственно и с рассудком несогласно, чтобы родители, при пяти дочерях, имея единственного сына, положили бы посвятить оного в монашество[2]. Опровергнув сие несправедливое мнение сочинителей о первых летах Григория Александровича объявляю, что оные привел он в доме отеческом, по обыкновению дворян обучаясь дома; потом для лучшего образования первоначально отвезен был в Москву к свойственнику матери его генерал-поручику Александру Артемьевичу Загряжскому[3]; потом, записан будучи в конную гвардию рейтаром и для дальнейшего приобретения в науках, вступил пансионером в университет Московский. Тут раскрывшаяся в нем врожденная привязанность к познаниям и стремление к изящности влекли его искать связей с людьми, исполненными дарований; в числе оных нашед в иеродиаконе Греческого монастыря Дорофее[4] великие дарования и совершенное сведение в церковной истории и в еллиногреческом языке, прилепился он к сему просвещенному иноку, почерпая от наставлений его все то, что только пылкой его постижимости и острой памяти предлагалось; так что он не только приобрел склонность, но и самую страсть к изучению истории церковной и еллиногреческого языка[5] и чрез наставления Дорофея мог разуметь Гомера, постигать красоты его, мог делать из оных сравнения с древними и новыми стихотворцами и отдавать ему предпочтение; в истории же духовной приобрел он такое познание, что никто из современников его не мог в том с ним сравняться[6]. Может быть, мнение сие, что Григорий Александрович Потемкин родителями предназначен был в монашество, взято и от того, что он, будучи в университете, наиболее сими предметами занимался, а притом нередко пред сверстниками своими отзывался, «что если он не будет полководцем, то по крайней мере архиереем».

Чтоб юношество сего знаменитого мужа не замечательно было остротою и отличностию ума, как некоторый сочинитель его истории пишет, то сего он знать не могши ошибается, но те, кои близки к нему были, замечали в образе обращения его и учения великую пылкость ума, понятие всеобъемлющее, память необыкновенную, стремление сильное к отличию себя от других, большую смелость духа и непреоборимую твердость, которая наиболее оказывалась противу высших, когда власть их по мнению его простиралась за пределы справедливости. Доводом сему послужит то, что он, бывши только рейтаром конной гвардии и пансионером университета, не поколебался идти против одного из вышних начальников университетских.

Дарования и успехи в учении юного Потемкина доставили ему следующее отличие: Иван Иванович Шувалов, учредитель Московского университета, желая ознаменовать плоды сего установления пред двором и пред просвещенною публикою, приказал выбрать двенадцать достойнейших учеников и на казенном иждивении доставить их в Санкт-Петербург. Большая часть учеников избраны были по причинам посторонним, а меньшее число, между коими был и Григорий Александрович, по отличию и успехам в науках. Никто столько как он, из всех привезенных учеников, не соответствовал намерению Шувалова: он познаниями своими, остроумием и изречениями наиболее замечен был в домах иностранных министров и других знатных, куда их возили; напоследок они представлены были государыне Елизавете Петровне, и сведения Григория Александровича в еллиногреческом языке и в церковной истории[7] обратили сей монархини внимание, во изъявление чего изволила она его пожаловать капралом конной гвардии.

Пребывание маловременное юного Потемкина в Петербурге открыло ему несколько и познание света; он почувствовал, что для возвышения, к коему дух его стремился, недостаточны были сведения, им приобретенные в еллиногреческом языке и в церковной истории, и что нужно достигать обширнейших познаний. И так по возвращении с прочими университентами в Москву углубился он в важнейшие науки и в чтение жизней великих и славных мужей и других военных и политических книг; причем, имея сильное влечение и любопытство к наукам, положа в мысли достигнуть знаменитости, предался учению всего, чрез что мог приобрести генеральность сведений, которой впоследствии самые просвещенные люди в нем удивлялись[8].

Наконец пребывание в университете утомило занятый достижением по службе возвышений, пылкий дух Григория Александровича. Он уже мысленно искал другого поприща и для того просил мать свою Дарью Васильевну позволить ему отправиться в Петербург на службу, на что она по некотором сопротивлении согласилась.

Явясь в полк ефрейт-капралом, прилепился он к познанию конной строевой службы и столько к оной прилежал, что оставил все занятия и всякую рассеянность. Вскоре произведен был вице-вахмистром, взят был на ординарцы к принцу Жоржу и в то же время правил ротою, в коей служил. В сем-то чине был он при восшествии на престол[9] Великой Екатерины; и вскоре после того, пожалован Григорий Александрович подпоручиком конной гвардии, и не по старшинству; а чрез несколько месяцев того же 1762 года камер-юнкером, а за сим <...> в Святейший Синод за обер-прокурорский стол.

При сем первом появлении его, так сказать, на сцене придворной, будучи 22-х лет, имел он случай показать смелость свою, присутствие духа и остроту ума. Однажды, по должности дежурного камер-юнкера во время стола, сидя напротив самой государыни, Ее Величеству угодно было отозваться к нему на французском языке, на что он ответствовал на русском. Тогда некто знатнейший чиновник, не пропуская сего обстоятельства и в порицание ему, сказал, что на каком языке государь предлагает речь подданному, на том самом он должен ответствовать; но Григорий Александрович, нимало не смущаясь, ответствовал ему следующее: «А я напротив того думаю, что подданный должен ответствовать своему государю на том языке, на котором может вернее мысли свои объяснить; русский же язык учу я слишком 22 года». Но при первоначальном служении Григория Александровича при дворе, когда столь лестные надежды приготовляли его к скорому возвышению, постигло его несчастие, произведшее сильное влияние на первый период его жизни: ему приключился болезненный припадок, от которого он лишился правого глаза. И как о сем приключении описывавшие жизнь его выдают басни и даже не согласны о времени, когда оное случилось; то, зная достоверно о сем обстоятельстве, быв тому очевидцем (как и о всех прочих), подробно об оном поясняю. В 1763 году, по возвращении высочайшего двора из Москвы, Григорий Александрович занемог, и бывши от природы крепкого сложения, от самого детства никакими припадками не страдая, болезнь сия в нем ознаменовалась прежестокою горячкою; а как он не токмо тогда, но и во все течение жизни своей, не имел большой доверенности к врачебной науке и к медикам, сверх того хотел быть и был во всем оригинальным; то, отложа при сем случае все пособия, обыкновенно употребляемые, не вверясь никакому доктору, велел отыскать некоего крестьянина, прослывшего весьма искусным в излечении от горячек, и по решимости, которая была в его характере всегда замечательна, вверил себя тому обманщику. Сей, приготовя неведомо какую припарку, велел оною ему голову и глаза обвязать. Григорий Александрович, повинуясь мнимому целителю, не позволил однако ж обвязать себе обоих глаз припаркою, чтоб не лишиться удовольствия смотреть на свет, но голова и правый глаз оною были обвязаны. По крайней мере сие сопротивление было спасительно, что он вовсе зрения не лишился; ибо припарка притянула пресильный жар к голове, а более к обвязанному глазу, от чего болезнь усилилась до нестерпимости. Тогда сорвал он припарку и почувствовал, что тем глазом не видит, причем заметил на страждущем глазе род нарости, которую в первом движении душевной скорби поспешил снять булавкою, но после сей операции усмотрел он, что на зрачке того глаза бельмо.

Не можно изобразить всех горестных ощущений, которые тогда омрачали сердце Григория Александровича, который, быв прекраснейшим мужчиною, исполненный склонностями к нежному полу, обольщенный надеждами счастия и возвышения, отличный дарованиями и качествами при внешних своих достоинствах, вдруг поражен был сею внезапностию[10]. Горесть о потере глаза возродила в душе его мысли мрачные и отчаянные; им овладела сильная меланхолия. Он отказался от наслаждения дневным светом, заперся в своей спальне, в коей чрез целые 18 месяцев окна закрыты были ставнями; не одевался, редко с постели вставал, допустил отрастить свою бороду, и не принимал к себе никого во все время, кроме самых ближних и искренно к нему приверженных. С начала затворничества положил он за непременное постричься в монахи, чтоб достигнуть архиерейства; но с облегчением болезни и сердечного прискорбия исчезло сие несообразное с склонностями его желание. Вскоре мечтания о достижении возвышенной степени в нем возобновились, и пролагая мысленный путь к знаменитости, прилепился он к чтению классических и других ученых авторов, усугубил прилежание к просвещению себя всеми познаниями, чтобы иметь способность быть военным и государственным человеком и достойным всякой степени, сколь бы оная знаменита не была. Сие уединенное прилежание при чрезвычайной памяти, коей он одарен был от природы, здравое соображение, не рабственное понятие о том, что прочитывал, замечательное рассмотрение в познании истин и род жизни, к которой, так сказать, он себя осудил, исполнили его просвещением и глубокомыслием и расширили в уме его науку всеобщих познаний, в коей приобрел он столь великое превосходство. Естественно, что сей образ жизни был не что иное, как следствие приключения и род припадка, который с восстановлением здоровья и с течением времени долженствовал прекратиться. И так, утомясь уединенными своими занятиями, после полуторагодового заключения, начал он выезжать за город, удаляясь, однако ж, и общества и света, но пребывал мрачным и скучным, и приверженные к нему отчаявались, чтобы он когда-либо возвратился к прежней жизни. Между тем следующее событие сделало с ним переворот.

Некоторая знатного происхождения молодая, прекрасная и всеми добродетелями украшенная девица (о имени коей не позволяю себе объявить), которую он прежде несчастного припадка отличал в сердце своем, бывши сама к нему неравнодушною, беспокоясь о странности положения его и изъявляя к нему соболезнование, отозвалась к известным ей искренним друзьям его таким образом: «Весьма жаль, что человек толь редких достоинств пропадает для света, для отечества и для тех, которые умеют его ценить и искренно к нему расположены». Друзья Григория Александровича, пользуясь случаем, пересказали ему о сем и не упустили украшениями возбудить в нем лестных для каждого молодого человека надежд, а он, по врожденной наклонности к полу и по скуке, истощившей его в уединении, почувствовав сильнее прежнего к оной девице влечение, решился переменить жизнь и явиться в общество. Она же, узнавши о том, ускоряя довершить свое над ним торжество, начала проезжаться мимо окошек дома, в котором он жил; а сие понудило отшельца обрить отрощенную чрез 18 месяцев бороду и, появляясь к окну, искать взглядами проезжающуюся победительницу свою. Впоследствии чрез друзей произошли между ими объяснения и приглашения его в дом ее родителя, который и прежде его любил, ласкал всегда как сына, и может быть имел искренно такое к нему расположение. Но одичавший от общества чрез долгое уединение Григорий Александрович не мог на приглашение еще решиться и написал к ней: «что он хочет явиться в свете, не для света, но для нее одной, то и не иначе согласится на сие, как получа на то от собственной руки ее приказание». За сим остановки не последовало. Григорий Александрович наконец представился в тот дом, но и пред девицею, к которой сердце его стремилось, не хотел иначе одетым быть, как в форменном сюртуке, с повязанным по глазу белым платком. Таким образом Григорий Александрович проводил жизнь свою несколько месяцев.

Между тем государыня императрица неоднократно желала о нем осведомиться; но враги его, имевшие у двора великую силу, рассевая клевету, отзывались двусмысленно, остановляли высочайшее соизволение о появлении его ко двору. Наконец князь Григорий Григорьевич Орлов, коего честность и возвышение духа всем известны, испросил дозволение у императрицы поехать с братом его графом Алексеем Григорьевичем и представить ее величеству уединившегося Потемкина. И так сии известные великодушием, заслугами, приверженностию и верностию к государыне два брата приехали к нему неожидаемо, и для предупреждения, чтоб не допустить его скрыться от них, вошли в его спальню разными дверьми. Первое слово князя Орлова было: «Тезка, государыня приказала мне глаз твой посмотреть». Но при всем благоговении своем к монархине, Григорий Александрович не желал сему повиноваться. Между тем граф Алексей Григорьевич, предусмотря сие прежде и условясь с братом заблаговременно, имея, как всем известно, от природы силу чрезъестественную, зашед сзади Григорья Александровича, схватил его поперек, и как он не мог сопротивляться, то князь Григорий Григорьевич, сняв с глазу платок и видев на оном бельмо, сказал: «Ну, тезка, мне не так про тебя говорили, и всё сказывали, что ты проказничаешь; изволь одеться: государыня приказала привезти тебя к себе».

На сие Григорий Александрович отговаривался, что для появления у двора не имеет пристойного платья; но один из них пошел в его гардероб, нашел старый фрак, который принудили его надеть, и отправились с ним во дворец.

Императрица, познавши причину несчастного его приключения, странность, которую он предпринимал, и желая способностям его дать пристойное поприще, приняла его с большою милостию, соизволила допустить его во все малые собрания и внутренние беседы, во Дворе бываемые, в которых имел он случай оказывать познания, приобретенные им от уединенных его занятий, природное остроумие и непринужденную ловкость в обращении. Всеобъемлющий ум государыни, проницательность и великие сведения во всех частях учености, среди попечений о управлении обширнейшей империи, при занятии превыспренних дум ее о изложении законодательства, искал отдохновения в беседах, составленных из сословия просвещеннейших ее подданных, в коих каждый мог свободно раскрывать пред нею свои дарования.

имел всегда случай оказывать возвышенность своих понятий и способность ко всему великому. С сего времени он стал ближайшим при Ее Величестве и, сделавшись непринужденным в присутствии ее, увеселял остроумными своими изречениями; а государыня находила великое удовольствие собеседовать с человеком, который в состоянии был постигать высочайший разум ее и с приятностию ответствовать на утонченные разговоры Ее Величества — словом сказать, императрица оказывала к нему всевысочайшее свое благоволение. Тогда завистники, души низкие и недальние умы, начали почитать его опасным, затверживали неумышленные слова его и, толкуя всякую речь его во вред ему, и всякой поступок в злоумышление, старались очернить его пред теми, которые имели силу вредить ему. Сверх сего Григорий Александрович, достигнув в уединении многих познаний, не мог преодолеть врожденного свойства пылкости: в характере его недоставало умеренности, без коей при дворе трудно существовать, и хотя он был почтителен и вежлив к достойным людям, но не мог по молодости удержаться, чтобы не осмеивать тех, кои заслуживали порицание и тонкую сатиру. Сия черта свойств его возбудила против него сильных, и он не возмог долго удержаться при вторичном и счастливом своем появлении ко двору: чрез несколько времени последовало неожидаемое им удаление; так что ввечеру, отбывши из дворца с милостию императрицы и с приветствиями от всех придворных, на другой же день поутру получает повеление отправиться немедленно в Швецию с препоручением весьма маловажным; против желания, оставя льстившие его надежды, уехал. Хотя же некоторый писатель уверяет, что при сем удалении получил он выгодное жалование, но это несправедливо; ибо он получал 1000 р. жалования, как камер-юнкер, да 1000 р. пансиону, который имели все бывшие при восшествии Ее Величества на престол наряду с другими, и пожалован поместьем 400 душ крестьян. Сверх сего получил обыкновенную сумму денег, которая в подобных случаях давалась на проезд.

По возвращении Григория Александровича из Швеции он не имел более у двора той приятности, какою пользовался до отбытия своего, но однако ж всегда был уважаем. Привязанность его к военной службе при сем случае не была больше развлеченною; он не пропускал ни одного полкового строя, чтобы на оном не быть, и вникал в практику тактики с прилежанием; между тем получил он по старшинству чин камергера, и особенная к нему милость монархини ознаменована при сем, ибо в сей чин поступил он последним.

[1] Как оригинальный, так и гравированный портреты во время знаменитости князя Григория Александровича Потемкина присланы к нему были от известного г. Фокса, бывшего в то время великобританским министром иностранных дел, при письме, в коем между прочим он изъясняет: что «как предок его был некогда орудием согласия между двумя монархиями, то потомок вяще оное согласие утвердит». Оригинальный портрет этот находится в Эрмитаже; а гравированный у графа Самойлова.

[2] У князя Потемкина родных братьев не было, но имел пять сестер: 1-я старшая его сестра Марья Александровна выдана была в замужество за дворянина Николая Борисовича Самойлова, служившего в армии капитаном, который впоследствии дослужился в чин тайного советника, был сенатором и ордена Святой Анны кавалером. От них родились: сын Александр, получивший за службу графское достоинство, в военных чинах служил до генерал-поручика, был в двух войнах против турок и в разных заграничных военных действиях, наконец, в последние годы царствования Великой Екатерины произведен действительным тайным советником, генерал-прокурором, государственным казначеем и членом Верховного совета и в продолжение службы получил за отличие знаки всех российских орденов и вышел в отставку.  Самойлова Екатерина была в замужестве в первом браке за Раевским, а во втором за Давыдовым, имеет четырех сыновей, которые в военной службе и ныне служат противу французов; из них старший, рожденный от первого брака, генерал от кавалерии Раевский, оказал в сражении при Дашковке редкий пример патриотизма: чтобы убедить солдат более к мужеству, он поставил по обеим сторонам себя двух сыновей, из которых меньшему было только одиннадцать лет, сказал: «Робята, вот я и оба сына мои при мне, вперед!» Он много отличил себя и в деле близ Смоленска, где с одним корпусом своим удержал на целый день напряжение всей французской армии и в течение сей войны заслужил от государя императора много отличий и наград.

2-я сестра князя Потемкина, Марфа Александровна, была в замужестве за дворянином Васильем Энгельгардтом, которого род происходил от рыцарей Тевтонского ордена и от древних времен в сословии дворян Смоленской губернии; от них дети: сын Василий, в отставке действительный тайный советник; он служил в войске противу турок, а в гражданской службе был сенатором. Дочери: первая, Александра Васильевна за графом Браницким, бывшим в Польше великим гетманом, статс-дама и ордена Святой Екатерины 1-го класса кавалер. Вторая, Варвара Васильевна, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины, была в замужестве за генералом от инфантерии князем Голицыным. Третья, Екатерина Васильевна, статс-дама, кавалер орденов Святой Екатерины 1-го класса и Иоанна Иерусалимского, была в первом браке за графом Скавронским, а ныне за обер-гофмейстером и членом Государственного совета графом Литта; а дочь ее от первого брака была в замужестве за генералом от инфантерии знаменитым храбростию и воинскими подвигами князем Багратионом. Четвертая, Надежда Васильевна, в замужестве за действительным тайным советником и сенатором Шепелевым. Пятая, Татьяна Васильевна. за действительным тайным советником князем Юсуповым.

3-я сестра князя Потемкина, Пелагея Александровна, была в замужестве за Высоцким, от коей сын Николай, генерал-майор в отставке, и дочь Екатерина, бывшая в замужестве за бригадиром Павловым.

4-я сестра князя Потемкина, Надежда Александровна, скончалась девицею.

5-я меньшая Дарья была замужем за дворянином Лихачевым и умерла бездетна.

[3] В признательность ему князь Григорий Александрович, при возвышении своем, исходатайствовал орден польский Белого Орла.

[4] Отличные достоинства сего иеродиакона, при предстательстве князя Потемкина, возвели его впоследствии в сан архиепископа Херсониса Таврического.

[5] Сие познание его, будучи известно императрице Екатерине II, было поводом помещения его, когда уже он был камер-юнкером, за обер-прокурорский стол в Святейший Синод; и потому же государыня, во время архиерейского служения в придворной церкви, призывала его к своему месту, спрашивала изъяснений о таинствах литургии и об обряде облачения архиепископского.

[6] Сие племянник его граф Самойлов и прочие посторонние подтверждают.

[7] При сем случае раскрылась в Григорье Александровиче способность к стихотворению; но он сего дарования не поддержал в течение жизни своей, не надеясь достигнуть превосходства в оном.

[8] Император римский Иосиф II, бывший в России во время возвышения князя Потемкина и в построенном им среди степей Херсоне, имел случай познать его и отзывался о нем, что в универсальности сведений он равного не знает. Сочинитель сей истории, будучи в Вене, удостоился слышать оное из уст сего великого государя. Князь Кауниц, будучи тоже славен универсальностию сведений в свете и в сем к самому себе пристрастен, подтверждал, что он от императора своего слышал многие анекдоты о князе Потемкине, по коим мог заключать о сведениях его подробнейших не токмо в изящных художествах, но даже и в самых ремеслах.

[9] При сем происшествии Григорий Александрович, будучи еще унтер-офицером, не мог поднести своего темляка государыне, поелику оный был не офицерский; и потому сие предание, в некоторых сочинениях напечатанное, неверно и неосновательно.

[10] Не в оскорбление памяти сего великого мужа объявлю, что тогдашние остроумы сравнивали его с афинейским Альцибиадом, прославившимся душевными качествами и отличною наружностию.