Демократия и тоталитаризм (стр. 8 )

как одну из форм частного бизнеса, когда по воле случая в роли собственника выступает общество в целом, или же как некое выражение самой госу­дарственной власти?

Что бы там ни говорили, можно, отвлекаясь от действительности, различать общие условия дея­тельности, навязываемые законодательством отдель­ным лицам, и конкретные виды деятельности от­дельных лиц или государственных учреждений. Все­общее стремление современных администраций к расширению области их непосредственного подчи­нения оказывается в результате не менее очевид­ным. Если воспользоваться формулировкой немец­ких социологов, государство и общество все больше стремятся к отождествлению друг с другом.

Вместе с тем совсем иными оказываются отли­чительные черты политических институтов и их развития. Политическая система, внутри которой и по воле которой определяется выбор носителей власти, становится все более самостоятельной, обособленной внутри общества. Традиционные систе­мы законов предоставляли власть тем, кто находился одновременно на вершинах общественной и поли­тической иерархий. В старой Франции носитель вер­ховной власти был действительно первым человеком страны и по авторитету и по власти. Ныне же тот, кто в условиях западного режима временно наделен политической властью, вовсе не обязательно. находится на вершине общественной иерархии. Гла­вой совета министров может оказаться бывший учи­тель или преподаватель высшего учебного заведения, если он победил на выборах или возглавляет не­кую партию. Благодаря процедурным правилам он получает на какое-то время верховную власть. Иначе говоря, одна из особенностей современных режи­мов (прежде всего на Западе) — использование при выборе политических руководителей методов, кото­рые выделяют политическую элиту среди прочих элитарных кругов. Все, кто в рамках демократии причастны к политике, представляют часть социаль­ной элиты (вершины общественной иерархии), од­нако нельзя утверждать, что они поднимаются выше лучших представителей промышленности, науки, интеллигенции или бизнеса. Носители политической власти — это отдельная группа, автономная среди прочих правящих групп. Важнейшие» функции воз­лагаются часто на тех, чье личное/состояние или авторитет могут быть весьма незначительными.

Это своеобразие (редко наблюдаемое в ранее известных обществах) объясняется природой за­конности, основа которой — уже не традиция, не право, принадлежащее по рождению, но определен­ный способ назначения. Фикция принадлежности верховной власти народу приводит к тому, что власть законна уже постольку, поскольку граждане выбрали своих представителей. Вполне очевидно, что своими представителями граждане могут избирать и вид­ных людей, и незначительных.

В современных социумах состав причастных к политике имеет специализированный характер. Уп­равляют те, для кого занятие политикой стало профессией. В данном случае общественное мне­ние опять-таки не право, причисляя к «политикам» профессиональных политических деятелей. Нами правя! профессиональные политики, в основном избравшие свою карьеру достаточно давно и не оставляющие ее столь долго, сколько могут, а они, как известно, славятся долголетием.

Современная политика непременно предполагает соперничество отдельных лиц или групп. Оно идет постоянно и (во всяком случае, на Западе) открыто. Объекты и цели политической борьбы не всегда укладываются в рамки существующих институтов или законов. .Причиной конфликта подчас оказы­вается сам режим. Современные режимы (во вся­ком случае, на Западе) дают возможность усомнить­ся в них самих. Они не препятствуют определенной части управляемых обсуждать достоинства сущест­вующего порядка, отрицать легитимность власти и даже призывать к революции, основанной на на­силии.

На семинарах юридического или филологического факультетов нередко задают вопроса корректно ли называть общество демократическим, если в нем су­ществуют партии, не признающие демократию? Я не готов за несколько секунд дать ответ. Достоверно, однако, одно из проявлений своеобразия современных режимов — непрерывные дискуссии по поводу при­нимаемых носителем верховной власти решений, самого устройства власти и ее основ. С одной сто­роны, государство по мере расширения администра­ции все больше отождествляется с обществом, а решения государства воздействуют на жизнь всех граждан. С другой — политический порядок опре­деляется особым разделом жизни общества, куда входят партии, выборы, парламенты. Расширение административной деятельности и специализация политики приводят к конфликтам, касающимся не только носителей власти в промежуточных звеньях, но и устройства органов власти, да и общества в целом.

На Западе одновременно происходит расшире­ние административных функций и специализация по­литических процедур: такое сочетание, возможно, и парадоксально. В Европе же есть режимы еще одного типа, в которых в силу решаемых государст­вом задач отвергаются какие бы то ни было попытки поставить под сомнение роль Власти — самого ре­жима и его проявлений. Там, по другую сторону «железного занавеса», отождествление общества и государства стало почти всеобъемлющим, а пото­му невозможно обсуждать достоинства режима, законность правителей и даже благоразумие госу­дарственных решений.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА: ИСТОРИЯ ДИСЦИПЛИНЫ

Г. Алмонд

Вниманию читателей предлагается сокращенный перевод главы из готовящегося Институтом “Открытое общество” и издательством “Вече-Персей” учебника для политологов под редакцией Х.-Д. Клингеманна и Р. Гудина “Политическая наука: новые направления”, вышедшего в Oxford University press в 1996 г.* Эта книга по-своему уникальна, поскольку подытоживает развитие политической науки в мире за последние двадцать лет.

В данной работе, как и в большинстве западных учебников, отсутствует анализ развития политической науки во многих регионах мира, включая Россию. Но публикуемый отрывок, описывающий историю становления современной политологии на Западе, в первую очередь в США, показывает, что формирование этой дисциплины и ее исследовательской инфраструктуры, как и многие собственно политические процессы, имеет много общего с тем, что происходит сейчас в России.

Гэбриел Алмонд — один из выдающихся современных политологов, хотя здесь он выступает в качестве своеобразного хрониста. История западной политологии, написанная им в лицах, живо и с подробностями, интересна и сама по себе. Но российскому читателю эта история может быть интересна вдвойне: она не просто описывает опыт США и Западной Европы с их традициями, но и выявляет определенные общие закономерности. Важнейшая из них — это прямая связь между наукой о политике и самой политикой. Политология становится востребованной тогда, когда в обществе идут процессы демократизации. Реальное знание о политических процессах жизненно важно для политической стабилизации, борьбы с фашистской опасностью, решения практических задач международной и внутренней жизни.

Тем, кто занимается практикой, принимает решения, участвует в законодательном процессе или руководит партией, необходимо понимать, что именно представляет политология как наука, чего от нее следует ожидать и требовать, а чем она, по определению, не должна заниматься. Исторические уроки, описанные Алмондом, вполне заслуживают внимания российских политиков.

Первый из них — это понимание того, что польза для практики от политической науки прямо пропорциональна ее независимости и неангажированности. Наш российский опыт последнего времени дает немало примеров того, что эта несложная в общем-то идея плохо усваивается. Политики всех ориентаций упорно стремятся обзавестись “карманными” политологами, которые бы обслуживали их частные интересы. История западной политологии показывает, что независимость мнений и объективность (насколько она вообще возможна в гуманитарном знании) дают лучшие результаты, чем доморощенные центры. Обеспечивается такая независимость разными факторами: традиционной академической свободой университетов, финансированием исследований как из частных, так и из государственных фондов, помощью профессиональным ассоциациям, которые “изнутри” вырабатывают стандарты качества и многим другим.

Не менее важен и другой вывод из истории, рассказанной Алмондом. Это понимание того, что политология —сложная профессиональная деятельность, которой должны заниматься специально обученные люди. Опять же, нам этот урок дается с большим трудом. У нас — собственное разумение профессионализма в области политических наук. Наследство советского периода (хотя в нем было немало позитивного) дает себя знать прежде всего нехваткой серьезного знания о реальных политических процессах, поверхностными публицистическими опытами, наплывом модных псевдополитологов.

Сложности становления профессионального сообщества российских политологов — отдельная тема, о которой, надеюсь, мы еще поговорим. Сегодня предлагаем познакомиться с тем, как этот процесс шел в мире в ХХв.

Е. ШЕСТОПАЛ профессор МГУ, вице-президент Международной ассоциации политических наук (IPSA)

* New Handbook of Political Science. R. Goodin & H.-D. Klingemann. — Oxford, Oxford University Press, 1996.

Если бы мы построили графическую модель истории развития политической науки в виде кривой, отражающей прогресс в изучении политики на протяжении столетий, то начать ее следовало бы с зарождения этой науки в Древней Греции. В эпоху расцвета Древнего Рима кривая приподнялась бы немного вверх, потом шла примерно на одном уровне весь период средневековья, существенно выросла во времена Ренессанса и сделала резкий скачок в XX в., когда политическая наука обрела подлинно профессиональный характер. Эта кривая отразила бы и качественное совершенствование представлений по двум основополагающим проблемам политической науки: о свойствах политических институтов и о критериях их оценки.

В течение XX в. данная гипотетическая линия круто поднималась бы трижды. Первый пик приходится на межвоенные десятилетия (1920-1940 гг.) и связан с Чикагской школой — именно тогда были разработаны программы эмпирических исследований, в которых существенное внимание уделялось психологической и социологической интерпретациям политики, а также подчеркивалось значение количественных факторов. Второй, более значимый для развития политических исследований — наблюдается в период после второй мировой войны и отмечен распространением во всем мире поведенческого подхода к политике, совершенствованием традиционных политологических субдисциплин и ростом профессионализации (что нашло отражение в создании научных учреждений, многочисленных сотрудников которых объединяли не столько иерархические структуры, сколько деловые качества, а также в образовании профессиональных ассоциаций и обществ специалистов, издании научных журналов и т. п.). Третий подъем указывает на введение логико-математических методов исследования и применение экономических моделей при подходе к исследованиям с позиций “рационального выбора” и “методологического индивидуализма”.