ПРОБЛЕМА ИДЕНТИЧНОСТИ В МУЛЬТИКУЛЬТУРНОМ МИРЕ
Опубликовано в сборнике:
Культурные трансформации в информационном обществе: Сб. науч. статей. - М.: Изд-во МосГУ – 2006. – с. 237-244
Среди всех трансформаций в современной культуре я хотела бы отметить кризис европоцентричной модели мирового устройства, распад иерархической модели культуры и замену ее мозаичной, замещение иерархической модели организации общества сетевой. Все эти процессы создают рамку для формирования мультикультурного мира: усиления роли культур ранее маргинальных сообществ и одновременно распада ранее незыблемой «культуры для всех».
Это проявляется – на макроуровне – в утрате культурой Запада привычной роли образца, эталона развития для всех незападных культур и в усилении культурного самосознания последних в результате распада колониальной системы. На уровне нации мы видим столкновение национальных, т. е. общегражданских, интересов с этнокультурными и этнорелигиозными интересами меньшинств.
В этом контексте неслучайным выглядит повышенное внимание к вопросам идентичности, растущая популярность этого термина и одновременно потребность в его переопределении и уточнении. Кроме того, проблема культурной и, в частности, этнической идентичности чрезвычайно актуальна в России и на постсоветском пространстве в целом в связи с распадом политической общности, социальной системы, жизненного уклада и соответствующей системы ценностей. Добавляет актуальности этому сюжету и остро стоящие проблемы ксенофобии, проявляющейся как на бытовом уровне, так и в сфере политики общероссийского и местного масштаба.
Сложилась традиция говорить о нескольких уровнях культурной идентичности: этническом, национальном, цивилизационном. Каждый из этих уровней сопряжен со своей, нередко остро стоящей, проблемой идентичности.
Наивысший из них – цивилизационный – связан с непростой культурологической и в то же время геополитической проблемой определения цивилизации. В первую очередь подвергается обсуждению проблема существования глобальной (мировой, универсальной) цивилизации, а эта тема напрямую связана с переосмыслением положения и роли Запада в мировой истории (прежде всего, претензий Запада на универсализм, а значит, на роль образца, эталона будущей мировой цивилизации). Безусловно, рефлексия по поводу культуры и цивилизации Запада происходит уже более 200 лет и прошла целый ряд этапов. Но для нас интересно то, что в настоящий момент понятие идентичности становится одним из инструментов понимания границ цивилизации. Например, именно понятие идентичности легло в основу рассмотрения нового мирового порядка как цивилизационного порядка в концепции С. Хантингтона. Цивилизация рассматривается им как предельное «мы», то есть как предельный уровень идентичности. Характерно, что идентичность формируется в ходе взаимодействия с «другим», и самосознание европейской культуры складывается в осмыслении и переосмыслении отношений с не-Западом.
Национальный уровень идентичности не менее сложен для анализа. С одной стороны, существует традиция рассматривать нацию как этнокультурное образование, подчеркивая роль «крови и почвы» в национальной идентичности. Особенно актуально такое понимание нации в отечественной традиции, а также в Германии. В последнем случае наследие немецкого Просвещения (Гердер) и романтиков создают теоретическую и идеологическую основу для подобной интерпретации нации.
С другой стороны, во Франции доминирует понятие нации как согражданства, укрепившееся в ходе Великой французской революции и перекочевавшее вместе с термином в англоязычное словоупотребление. Разработка этой темы стала одним из важнейших направлений современной науки. Национализм как политика построения национальных государств – явление европейской культуры эпохи модерна. Складывание наций и становление национальной идентичности принято рассматривать в контексте процесса модернизации. Классическими образцами такого подхода являются труды Э. Геллнера[1] и Э. Хобсбаума[2]. Национализм является во многом следствием разрушения прежних идентичностей – сословной (которая заменяется на гражданственную) либо государственной (исходя из существовавших форм – империя или монархия). Не менее важную роль сыграла утрата религией своей интегрирующей роли.
Понимание нации как согражданства лишает «нацию» жесткой привязки к этнической группе. Члены нации рекрутируются из различных этнических групп на базе общей культуры, включая язык (в первую очередь письменный – отсюда роль национальной литературы как важнейшей части любой национальной культуры), систему общегражданских прав, единую систему образования, транслирующую важнейшие ценности и элементы картины мира. Национализм, с этой точки зрения, – политика и практика построения единой культуры в рамках политических границ (государства). Попытка же связать национальное и этническое, как правило, приводит к этнонационализму (вплоть до его крайних проявлений – сепаратизма или фашизма).
Таким образом, национальная идентичность, в противоположность доминирующей точке зрения, не имеет этнической природы. Скорее, речь идет о надэтническом уровне идентификации, объединяющем представителей самых разных этнических групп. Только так возможно полиэтничное (в привычном отечественном определении – многонациональное) государство.
Не менее остро, а иногда и более болезненно, стоит проблема этнической идентичности. В сложных ситуациях общественного перелома, как известно, актуализируются наиболее архаичные, первичные связи, идентичность формируется по отношению к более локальным группам (важнейшее место среди них принадлежит именно этническим группам).
Обычно формирование этнических групп и, соответственно, этнической принадлежности связывают с образованием эндогамных сообществ. В этом контексте этническая группа может пониматься как расширенный коллектив родственников. Часть концепций этноса строится именно на таком понимании этноса. Даже жертвенное поведение человека в пользу этнической группы в таком контексте трактуется с социобиологической точки зрения (П. Ван ден Берге).
Риторика родственных отношений вплетается в межкультурные и геополитические отношения, окрашивая их этнически: «братья-славяне», «братские народы». Внешне безобидная, она подразумевает разделение на «своих» и «чужих» (пресловутое «мы – они»), которое в мифологических пластах сознания развивается в противопоставление «своего» как освоенного, безопасного, дружественного и «чужого» как неизвестного, а значит, потенциально опасного и враждебного. Это противопоставление особенно значимо в ситуации кризиса культурной идентичности, отсутствия общезначимой системы ценностей, распада позитивных смыслов, объединяющих коллектив. В этой ситуации дихотомия «мы» - «они» становится предпосылкой формирования «негативной идентичности», когда чуть ли не единственным условием коллективной солидарности является внешняя угроза[3].
В отличие от национальной культуры – «культуры единства», этническую культуру можно было бы охарактеризовать как «культуру различий». Именно поэтому активизация этничности если не разрушает национальную культуру, то по крайней мере затрудняет ее функционирование.
Понятие идентичности вводит в разговор о культуре антропологический аспект, т. к. отражает прежде всего отношение человека к группе. Поэтому здесь чрезвычайно важен вопрос о субъектности.
В традиционной культуре сам факт рождения помещает человека в заранее заданные рамки (клан, сословие, этническая общность), индивид не мыслит себя вне этой общности. В этом случае вопрос об идентичности не стоит: человек не идентифицирует себя в качестве представителя группы, он им является. Понятие «идентичность», напротив, отражает следующий немаловажный момент: момент отождествления себя с той или иной группой, т. е. момент свободы. В современной культуре идентичность представляет собой целую линию выборов: украинец по происхождению и по графе «национальность» в советском паспорте считает себя русским по культуре и гражданству; гражданин Франции может чувствовать себя бретонцем, французом, европейцем или представителем Запада в сопоставлении с той или иной этнической, культурной, цивилизационной общностью.
Таким образом, оказывается, что понятие «мы» ситуативно и иерархично, а природа идентичности в современном мире сложнее, чем это обычно предполагается. В результате «объективная» принадлежность человека к той или иной общности (например, принадлежность к той или иной этнической группе «по крови» - по рождению) может не совпадать с его идентичностью или совпадать лишь частично.
Разумеется, «свобода» самоидентификации имеет существенные ограничения. Идентичность формируется как предписание и самопредписание, зависит от воспитания в семье и в обществе, от оценки другими. Можно говорить о ситуации вынужденной идентичности, когда человек «выталкивается» окружением за пределы культурной общности в силу внешних, расовых отличий, как это нередко происходит с ассимилированными представителями народов Кавказа.
В связи с этими особенностями идентичности возникает идея о ее конструируемости. Идеи конструктивизма получили свое распространение на Западе и все активнее используются в России[4].
Конструирование этничности/этнической идентичности связано с природой этого вида культурной идентичности. Этническую культуру можно, как мы уже отмечали, охарактеризовать как «культуру различий». По мнению Ф. Барта, предложившего понятие «этнической границы», для самоопределения группы важно не культурное содержание, но те признаки и характеристики, которые группой воспринимаются как исключительные. Эти признаки варьируются в зависимости от исторического периода, социальных и политических обстоятельств. В условиях дефицита культурной отличительности ряд признаков может «изобретаться» (диалектные различия возводятся в ранг языковых, история выступает как ресурс культурного своеобразия и т. д.). Этими возможностями активно пользуются политические лидеры и элиты, проводя политику этнонационализма, мобилизуя членов группы на коллективные действия под лозунгом защиты или поддержки своей самобытной культуры.
Национальная идентичность также может рассматриваться как конструируемая, прежде всего через общеразделяемые символы. Предлагая концепцию нации как «воображаемого сообщества» (imagined community), Б. Андерсон[5] указывает на то, что члены этого сообщества никогда лично не знают друг друга, но способны представить себе, что многие не знакомые люди читают одни и те же газеты и живут одним и тем же кругом проблем. Образ периодических изданий, «бестселлеров на один день», становится одним из важнейших символов нации. Стоит отметить, что в отечественной этнологии роль СМИ (горизонтальных информационных связей) для формирования национальной идентичности уже отмечалась авторами информационной концепции этноса Арутюновым и Чебоксаровым[6].
В концепции Андерсона также одним из важнейших символов, характеризующих природу национального, является могила неизвестного солдата. Главной чертой подобного рода памятников и кенотафий является условность, неконкретность. Невозможно представить себе, подчеркивает Андерсон, что неизвестный солдат принадлежит к какой-то конкретной этнической группе. Таким образом, в отличие от этнической культуры национальную можно было бы назвать «культурой единства», границами которого являются границы политические, т. е. границы государства.
Конструктивистская теория этничности перекликается с актуальными сегодня проблемами мультикультурализма, глобализации, развивается под влиянием постколониальных исследований с важными для них вопросами культурной гибридности, транскультурации и так далее. В целом она направлена на деонтологизацию представлений об этносе, нации и, возможно, цивилизации.
Существует еще дин немаловажный аспект проблемы. В мире, где практически не остается культурно гомогенных обществ, человек постоянно сталкивается с «другими», вынужден воспринимать этих других и быть воспринимаемым. Культурная идентичность нуждается в своем выражении. Она становится ответом на вопрос «Кто я?» не только для себя, но и для окружающих. То есть идентичность в мультикультурном мире носит перформативный характер. Здесь кроется, возможно, «загадка» идентичности, ее трудноуловимость, поскольку речь идет о механизмах репрезентации. Например, что значит «быть русским», в чем заключается «русскость»? «Для одних – это язык и высокая культура, для других – православная религия и традиция соборности, для третьих - любовь к ландшафту и русской зиме, для четвертых - загадочная коллективная душа и особая миссия, для пятых - держава и историческое величие; наконец, это может быть просто “русская физиономия” и фамилия, оканчивающаяся на “ов”»[7]. Стратегии идентификации опираются, как мы видим, на самые разные представления, которые также историчны и ситуативны. Все это вносит дополнительный субъективный аспект в нашу проблему и еще больше осложняет картину культурного многообразия.
Можно сказать, что культурная идентичность сегодня формируется в «интерактивном» пространстве. При этом этническая культура теряет свою мифоритуальную основу, становясь маркером своеобразия, отличительности, ресурсом самоидентификации. Анализ таких феноменов, как бразильский карнавал, негритянская музыка, пекинская опера, нуждаются в особом, уточненном понимании «этнического». По словам британского исследователя Стюарта Холла, этническая культура (в своей статье он говорит о «черной народной культуре») это арена, где «мы исследуем и играем с самоидентификациями, где мы воображаемы, где мы репрезентируемы, и не только для аудитории… но и в первую очередь для самих себя»[8].
В заключение хотелось бы отметить, что меняющаяся ситуация требует разработки адекватных научных подходов и категорий. Культурная идентичность на всех ее уровнях становится объектом теоретического осмысления, традиционные подходы дополняются более гибкими и современными. Это одна из наиболее перспективных проблем современной культурологии.
[1] Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991
[2] Нации и национализм после 1780 г. / Пер. с англ. . СПб., 1998
[3] Гудков Л. Идеологема «врага»: «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции // Образ врага. – М.: ОГИ. – 2005. с.7-79
[4] Один из первых и наиболее обстоятельных обзоров концепций этничности дает сторонник конструктивистского подхода в статье: О феномене этничности// «Этнографическое обозрение», 1997, №3, с. 3-21
[5] Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001
[6] Народы и культуры. Развитие и взаимодействие. М., 1989
[7] О феномене этничности, с.14
[8] Hall S. What is this “black” in black popular culture? // Black popular culture? Ed/ Gina Dent, Seattle: Bay Press, 1992. Перевод мой – Н. Г.
