Бывает и такое

БЫВАЕТ И ТАКОЕ

На берегу Средиземного моря, в небольшом анатолийском посёлке под названием Бейнарлары жил рыбак по имени Мустафа Гуссейн-оглы. Всю свою жизнь он сражался с бедностью, так как был сиротой, и помогать ему было просто некому. Упорным трудом с утра до вечера — а часто и по ночам — сумел он скопить немного денег, приобрести себе небольшую рыбачью фелюгу и промысловые снасти, построить дом, более или менее сносно обставить его и даже нанять себе помощника — шустрого парнишку из многодетной семьи.

Жениться Мустафа смог только в возрасте тридцати четырёх лет, и во­все не потому, что был плох собою. Просто в той части побережья ещё в большом ходу был обычай калыма. И чем моложе и красивее была девушка, тем больший калым запрашивали за неё родители. А поскольку Мустафа не желал навсегда связывать судьбу свою с уродиной, а на красивую жену у него постоянно не хватало денег, то и ходил он в холостяках до тех пор, пока собственное дело не помогло ему собрать требуемое.

Его невесте в то время было всего семнадцать, и она справедли­во считалась самой красивой и привлекательной девушкой в Бейнарлары. А так как Мустафа был интересным, высоким и сильным мужчиной и всем сво­им видом походил на настоящего морского волка, Гюльнара (а именно так звали девушку) согласилась выйти за него замуж. И вскоре сыграли вполне пристойную свадьбу.

С тех пор прошло несколько лет. Мустафа по-прежнему ходил в море со своим помощником и по-прежнему сдавал выловленную рыбу толстому греку-оптовику. На вырученные деньги он приобретал всё необходимое для дома, хотя всё чаще помногу тратился на прихоти молодой жены. Гюльнара хорошела с каждым днём и, вместе с тем, становилась всё требовательнее и капризнее. Хозяйством она себя особо не утруждала — готовить еду и мыть посуду ей помогал дорогой кухонный комбайн, для стирки белья была куплена американская стиральная машина-автомат, для уборки — японский пылесос-полотёр. И, кроме того, Гюльнаре управляться по домашнему хозяйству помогала одна пожилая вдова всего за несколько лир в неделю. Ну а это, конечно же, было совершен­но правильным, ибо женщина, как считал Мустафа (в отличие от многих других мужчин, воспитанных исламской культурой), должна приносить радость мужу не только вкусной едой, но и своей свежей красотой, и поэтому вовсе не обязана зачахнуть у плиты в засаленном переднике и с растрёпанными волосами. Мужчина должен работать — женщина должна любить. И Мустафа трудился, не разгибаясь, желая во что бы то ни стало выполнить любую прихоть горячо любимой жены Гюльнары.

Дом их был обставлен ничуть не хуже многих городских квартир. Модерновая мебель, магнитофон фирмы «Филипс», цветной телевизор, холодильник, множество прочей бытовой техники и даже небольшая библиотека — всё это было приобретено благодаря трудолюбию рыбака Мустафы и изысканному вкусу нес­колько избалованной супруги его Гюльнары. А уж на внешность свою Гюльнара не жалела ничего, заставляя также и мужа ничего не жалеть ра­ди этого. И потому выглядела она вовсе не так, как выглядит большинство прочих уроженок малоазиатских сёл. Глядя на неё, даже трудно было сказать, что она просто носит красивую одежду и обувь. Нет, скорее было похоже, будто она — подобно европейским манекенщицам — постоянно рекламировала модные вещи, не говоря уже косметике и парфюмерии. И ювелирных изделий Гюльнара не чуждалась — пусть не самых дорогих, но неизмен­но красивых.

Нравы турецкой провинции, как известно, весьма консерва­тивны, поэтому неудивительно, что некоторые пожилые и благонравные ханум ворчали и поплёвывали вслед разодетой и высокомерной красавице. Но большинство женщин посёлка завидовали ей, так как нечасто попадают­ся в тех краях мужья, ни в чём не отказывающие своим жёнам.

Детей у них до сих пор не было. И не было их по двум причинам. Пер­вая и явная причина была в том, что Гюльнара постоянно отговаривала от этого мужа, утверждая, что с этим спешить не стоит, пока не будет сколочено вполне устойчивое и богатое состояние. Вторая же и основная (хоть и тайная) причина состояла в том, что, согласно глубокой уверенности Гюльнары, беременность и роды испортят её великолепную фигуру, что для женщин восточного типа вовсе не редкость. Ну а что может быть страшнее для при­влекательной женщины, чем видеть, как уходит в небытие её красота, а на её место приходят дородность и тучность?.. Но, как бы там ни было, жили они счастливо — во всяком случае, Мустафа очень любил жену, а она, в свою очередь, тоже считала, что любит его.

…………………………………………………………………………………

С недавнего времени в доме по соседству снял квартиру некий тонколицый узкорукий и тощеногий юноша — начинающий французский художник. Этот юноша — звали его Огюст Ламартен — приехал в Анатолию из Парижской Академии Искусств на годичную стажировку. Он часто бродил с мольбер­том по окрестностям селения, выходил с этюдником на пленэр, пропадал в развалинах древней крепости — то ли финикийской, то ли македонской (жители Бейнарлары сами слабо разбирались в истории родных мест), зарисовывал старинную мечеть с изразцовыми плитками на стенах, выискивал другие достопримечательности поблизости и подолгу бывал на берегу моря, наблюдая то закат солнца, то утреннюю зарю, то грозный шторм. А также старательно — хотя и без осо­бых успехов — изучал турецкий язык.

Встречаясь с соседями, он всегда радушно приветствовал их, хоть было трудно понять, что же говорит он — «Салам» или «Бонжур». Увидев же Гюльнару, он здоровался с нею несколько приветливее, чем со всеми остальными, и при этом глаза его выражали явную симпатию к этой молодой и красивой турчанке.

Однажды Мустафа, возвратившись вечером домой, едва успел переодеться и сесть у многоцветного телевизионного экрана, как услыхал, как кто-то позво­нил в дверь. Гюльнара впустила гостя, и им оказался юный француз.

— Бонсуар, — поприветствовал он хозяев и тут же перешёл к делу. — Же ву просиль разрешить муа портретировать мадам. Се шарман фамм, и я не буду мне извинить, если среди возвратимых к родине картин, я не увезу рисунок одна из очаровательнейший созданий восточной Средизем­номорья. C’est pourquoi, доставьте для меня такой plaisir, мадам, — поклонился он и Гюльнаре.

Хоть Огюст Ламартен и мешал турецкие слова с французскими, однако Мустафа Гуссейн-оглы понял, что тот просит позволения на то, чтобы писать портрет с его жены. Краем уха Мустафа слыхал, что женщины-натурщицы за­частую позируют художникам совершенно голыми, да и вообще — был самого невысокого мнения о нравственности людей искусства. И потому он внача­ле категорически отказал живописцу.

Однако Огюст, поняв его сомнения, улыбнулся самой обезоруживающей и самой французской улыбкой и принялся переубеждать Мустафу:

— Мон шер ами, мне нужен только образ современний тюрецкий женщина, которий без страха смотрель анфютюр. И я хотель рисовать такой, какой она есть — гордой и модно абильеровани. Кроме того, я не бесплатно просить вас, я платить это… как на вашей язике — бакшиш.

Мустафа хотел сказать, что если с кого и нужно рисовать портрет тур­чанки, так только не с его жены — ведь таких, как она, можно запросто отыскать и в самом Париже. Однако он не сказал этого. Ему всё же поль­стило то, что на жену его обратил внимание прославленный художник (а все иностранцы ему казались в чём-то прославленными или, на худой конец, знаменитыми). А когда художник назвал сумму, которую он готов был заплатить за право изобразить Гюльнару в красках, Мустафа сдался окон­чательно. Как раз надвигался капитальный ремонт дома, а лишних денег было, как всегда, недостаточно. И алчность здесь почему-то победила здоровую деревенскую недоверчивость.

Что же касается Гюльнары, то она была попросту безумно рада тому, что красота её не только будет увековечена на холсте, но и предстанет в виде талантливо написанного портрета перед глазами маститых мэтров. И, чем чёрт не шутит — вдруг её увековеченный образ и сможет найти своё место в самóм Луврском музее…

Уже на следующий день Огюст Ламартен принялся за работу. И вскоре из положенных на грунтованный холст мазков стал вырисовываться дивный женский образ, в котором без труда можно было узнать прекрасную жену рыбака. С каждым днем сходство увеличивалось, тем более что художнику и не нужно было приукрашать свою модель. Ведь Гюльнара в последнее время сделалась в буквальном смысле потрясающе прелестной, что не в последнюю очередь объяснялось, конечно же, тем, что ею заинтересовался настоящий художник — сам, впрочем, очаровательный молодой человек. А Мустафа по-прежнему ловил свою рыбу, не подозревая жену ни в чём дурном. Его самолюбие и тщеславие подогревались тем, что портрет его Гюльнары будет выставлен в Париже — столице всех искусств. И он не замечал, что с некоторых пор многие односельчане с каким-то снисходи­тельным, если не сказать — презрительным сожалением глядят ему вослед.

И вот однажды случилось вот что. В то время как Мустафа ездил по делам в город, его помощник — задиристый и вороватый мальчишка — са­мовольно увёл в море фелюгу и не вернулся. А своим друзьям велел пере­дать Мустафе, что он становится пиратом, так как кораблём может вла­деть только настоящий мужчина, а не рогоносец и подкаблучник.

Конечно же, вся эта чепуха с похищением судна и пиратством была попросту бредом взбалмошного переростка, однако упоминание о рогах силь­но задело Мустафу. Вне себя от злобы он метнулся домой. Дома же на столе лежала записка, а в ней было написано рукой жены:

«Извини, Мустафа, но больше я не могу жить с тобой, так как ты обыкновенный и настоящий мужлан. И потому я ухожу от тебя навсегда. Может с моей стороны это и гадко, но я чувствую, что моё место не в этой дыре. Скажу тебе честно, что я преклоняюсь перед мнением Августина, как и вообще перед ним самим. А он утверждает, что с моей внешностью и с моим шармом я вполне смогу работать манекенщицей или фотомоделью в самых модных парижских журналах и зарабатывать бешеные деньги. И я верю ему. Так что прощай и не ищи меня».

Мустафа побежал к соседнему дому, но хозяйка сказала, что её постоялец уехал ещё позавчера. При этом она так красноречиво посмотрела на Мустафу, что тому всё стало предельно ясным.

И тогда оскорбленный Мустафа Гуссейн-оглы решил покончить с собой. Ему казалось, что ничего хорошего в жизни его уже не ждет, что все бу­дут презирать и сторониться его, и что даже смерть уже не страшна, так как жизнь предстала перед ним в ещё более страшном облике. И чтобы хоть смертью своей доказать землякам, что он вовсе не такая уж тряпка, какой он мог им всем показаться, он надумал устроить грандиозный фей­ерверк по своей загубленной жизни, взорвав себя динамитом — заодно с собственным домом. Так он и попытался сделать, но…

Уже лёжа в постели и пристально глядя на циферблат часов, он вдруг почти физически почувствовал, как ползет к динамитным шашкам огонёк по шнуру, и что жить ему осталось всего каких-то несколько секунд. И тогда он не выдержал. Выскочив на улицу, он едва успел отбежать в сторону шагов на тридцать, как что-то с громким треском лопнуло у него за спиной. Он в испуге обернулся и увидал, как дом его вместе со всем содержимым превратился в груду дымящихся развалин.

Всё его имущество состояло теперь лишь из лёгких брюк, рубашки, сандалий и наручных часов. Всё добро, нажитое долгим и нелёгким трудом, превратилось в прах, жена оказалась неблагодарной гулящей девкой, помощник — вором… Да и молодость ушла куда-то далеко и безвозвратно. Вполне возможно, что ещё и придется отсидеть кое-какой срок в мест­ной тюрьме за столь звучное нарушение общественного порядка — бе­зумный и опасный проступок с этим дурацким взрывом. И, скорее всего, даже на этом мытарства Мустафы Гуссейн-оглы не окончатся, а, может быть, только по-настоящему и начнутся.

Но, несмотря на всё это, душа Мустафы буквально пела от радости. Ведь он остался жив, он ещё не раз сможет полюбоваться милым с дет­ства морем, не раз ещё вдохнёт полной грудью чистый воздух побережья, не раз каждой клеточкой своего тела почувствует, что такое Жизнь. А что всё остальное в сравнении с этим? Да ничто!..

1982 г.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~