О внутреннем состоянии России (стр. 4 )

Наконец, земским людям оставлена была возможность ходить и жить попрежнему, но положение их в России совершенно изменилось. Произошел общественный разрыв. Служилые люди, или верхние классы, оторвались от русских начал, понятий, обычаев, и вместе от русского народа, – зажили, оделись, заговорили по-иностранному. Москва стала неугодна государю, и он перенес столицу на край России, в новый, построенный им город, – Санкт-Петербург, которому он дал и название немецкое. В Петербурге около государя образовалось целое пришлое население новопреобразованных русских – чиновников, лишенных даже почвы народной, ибо туземное население Петербурга – иностранное.

Так совершился разрыв царя с народом, так разрушился этот древний союз земли и государства; так вместо прежнего союза образовалось иго государства над землею, и русская земля стала как бы завоеванной, а государство – завоевательным. Так русский монарх получил значение деспота, а свободноподданный народ – значение раба-невольника в своей земле!

Новопреобразованные русские, увлеченные частью насилием, частью соблазном на иностранный путь, скоро сжились со своим положением, ибо вольность заемных нравов, тщеславие, блеск света, наконец, новые права дворянские сильно льстили страстям и слабости человеческой. Презрение к России и к русскому народу скоро стало как бы принадлежностью образованного русского человека, целью которого было подражание Западной Европе. В то же время новопреобразованные русские, подпав государственному гнету даже со своей жизненной, с нравственной стороны и став в новое, в рабское отношение к власти, ощутили в себе политическое властолюбие.

В классах, оторванных от народного быта, преимущественно в дворянстве, сейчас обнаружилось стремление к государственной власти; пошли революционные попытки и, чего не бывало прежде, престол российский стал беззаконным игралищем партий. Беззаконно вошла на престол Екатерина и беззаконно призвана была Анна, причем аристократия задумала было и конституцию, но конституция, к счастью, не состоялась. С помощью солдат вошла на престол Елизавета. Нужно ли говорить о низложении Петра III? Наконец, как плод нерусских начал, внесенных Петром, явилось восстание 14 декабря, – восстание верхнего, оторванного от народа класса, ибо солдаты, как известно, были обмануты.

Так действовало верхнее сословие, отказавшееся от русских начал. Как же действовал народ, не изменивший русским началам: купцы, мещане и, в особенности, крестьяне, которые более всех остались верны русскому быту и духу?

Народ все это время, как и следовало ожидать, был спокоен. Это спокойствие не лучшее ли доказательство, как противна всякая революция русскому духу?

Восставали дворяне, но когда восставал крестьянин против государя? Восставала бритая борода и немецкий костюм, но когда же восставала русская борода и кафтан?

Стрелецкие бунты при Петре составляют явление особое; это было, скорее, буйство, чем бунт; к тому же стрельцы не нашли себе опоры в народе; напротив, войско, набранное из народа (из даточных), ревностно стало против стрельцов и разбило их. Чтоб привлечь на свою сторону холопей, стрельцы изорвали кабальные записи и разбросали по улицам, но и холопи объявили, что они не хотят такой свободы, и пошли на стрельцов.

Итак, самовольное стрелецкое буйство оскорбляло прежде всего народ, и он не только стрельцов не поддерживал, но даже был против них. В позднейшее время можно, правда, указать на одно страшное восстание, но чье имя было обманчивым знаменем этого восстания? Имя государя Петра III, имя законного государя. Ужели и это не убедит в совершенной антиреволюционности русского народа – истинной опоры престола?

Да! Пока русский народ остается русским, до тех пор тишина внутренняя и безопасность правительства обеспечены. Но петровская система и вместе иностранный дух, с нею нераздельный, продолжают действовать, и мы видели, какое действие производят они в той массе русских людей, которую увлекли. Мы видели, как с чувством рабским, которое порождает власть правительственная, входящая в самую жизнь человека, как с этим рабским чувством соединяется чувство бунтовщика, ибо раб не видит рубежа между собою и правительством, который видит человек свободный, живущий внутреннею самостоятельною жизнию; раб видит только одну разницу между собою и правительством: он угнетен, а правительство угнетает; низкая подлость всякую минуту готова перейти в наглую дерзость; рабы сегодня – бунтовщики завтра; из цепей рабства куются беспощадные ножи бунта.

Русский народ, простой народ собственно, держится своих древних начал и противится доселе и рабскому чувству, и иностранному влиянию верхнего класса. Но Петровская система продолжается уже полтораста лет; она начинает, наконец, проникать и в народ своею, по-видимому, пустою, но вредною стороною.

Уже и в некоторых селах бросают русскую одежду, уже и крестьяне начинают говорить о моде, а вместе с этими пустыми, по-видимому, делами, входит чуждый образ жизни, чуждые понятия и шатаются исподволь русские начала.

Как скоро правительство отнимает постоянно внутреннюю, общественную свободу народа, оно заставит, наконец, искать свободы внешней, политической.

Чем долее будет продолжаться Петровская правительственная система – хотя по наружности и не столь резкая, как при нем – система, столь противоположная русскому народу, вторгающаяся в общественную свободу жизни, стесняющая свободу духа, мысли, мнения и делающая из подданного раба, тем более будут входить в Россию чуждые начала, тем более людей будет отставать от народной русской почвы, тем более будут колебаться основы русской земли, тем грознее будут революционные попытки, которые сокрушат наконец Россию, когда она перестанет быть Россией. Да, опасность для России одна: если она перестанет быть Россиею – к чему ведет ее постоянно теперешняя Петровская правительственная система. Дай же Бог, чтобы этого не было.

Петр, скажут, возвеличил Россию. Точно, он много придал ей внешнего величия, но внутреннюю ее целость он поразил растлением; он внес в ее жизнь семена разрушения, вражды. Да и все внешние славные дела совершил он и преемники его – силами той России, которая возрастала и окрепла на древней почве, на других началах. Доселе солдаты наши берутся из народа, доселе еще не вовсе исчезли русские начала и в преобразованных русских людях, подверженных иностранному влиянию. Итак, Петровское государство побеждает с силами еще допетровской России; но силы эти слабеют, ибо Петровское влияние растет в народе, несмотря на то, что правительство стало говорить о русской национальности и даже требовать ее. Но для того, чтобы благое слово обратилось в благое дело, нужно понять дух России и стать на русские начала, отвергнутые со времени Петра. Внешнее величие России при императорах – точно блестящее, но внешнее величие тогда прочно, когда истекает из внутреннего. Нужно, чтобы источник был не засорен и не оскудевал. Да и какой внешний блеск может вознаградить за внутреннее благо, за внутреннюю стройность? Какое внешнее непрочное вели-чие и внешняя ненадежная сила могут сравниться с внутренним прочным величием, с внутреннею надежною силою? Внешняя сила может существовать, пока еще внутренняя, хотя и подрываемая, не исчезла. Если внутренность дерева вся истлела, то наружная кора, как бы ни была крепка и толста, не устоит, и при первом ветре дерево рухнет ко всеобщему изумлению. Россия держится долго потому, что еще не исчезла ее внутренняя долговечная сила, постоянно ослабляемая и уничтожаемая; потому, что еще не исчезла в ней допетровская Россия. Итак, внутреннее величие – вот что должно быть первой главной целью народа и, конечно, правительства.

X

Современное состояние России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестною ложью. Правительство, а с ним и верхние классы, отдалилось от народа и стало ему чужим. И народ, и правительство стоят теперь на разных путях, на разных началах. Не только не спрашивается мнения народа, но всякий частный человек опасается говорить свое мнение.

Народ не имеет доверенности к правительству; правительство не имеет доверенности к народу. Народ в каждом действии правительства готов видеть новое угнетение; правительство постоянно опасается революции и в каждом самостоятельном выражении мнения готово видеть бунт; просьбы, подписанные многими или несколькими лицами, у нас теперь не допускаются, тогда как в древней России они-то бы и были уважены. Правительство и народ не понимают друг друга, и отношения их недружественны. И на этом-то внутреннем раздоре, как дурная трава, выросла непомерная, бессовестная лесть, уверяющая во всеобщем благоденствии, обращающая почтение к царю в идолопоклонство, воздающая ему, как идолу, божескую честь.

Один писатель выразился в «Ведомостях» подобными словами: «Детская больница была освящена по обряду православной Церкви; в другой раз была освящена посещением государя императора». Принято выражение, что «государь изволил приобщаться Святых Таин», тогда как христианин иначе сказать не может, что он сподобился или удостоился. Скажут, это некоторые случаи; нет, таков у нас всеобщий дух отношений к правительству. Это только легкие примеры поклонения земной власти; этих примеров имеется слишком довольно и в словах и в делах; их исчисление составило бы целую книгу. При потере взаимной искренности и доверенности все объяла ложь, везде обман. Правительство не может, при всей своей неограниченности, добиться правды и честности; без свободы общественного мнения это и невозможно. Все лгут друг другу, видят это, продолжают лгать и неизвестно до чего дойдут. Всеобщее развращение или ослабление нравственных начал в обществе дошло до огромных размеров. Взяточничество и чиновный организованный грабеж – страшны. Это до того вошло, так сказать, в воздух, что у нас не только те воры, кто бесчестные люди, нет, очень часто прекрасные, добрые, даже в своем роде честные люди – тоже воры: исключений немного. Это сделалось уже не личным грехом, а общественным; здесь является безнравственность самого положения общественного, целого внутреннего устройства.

XI

Все зло происходит главнейшим образом от угнетательной системы нашего правительства, угнетательной относительно свободы мнения, свободы нравственной, ибо на свободу политическую и притязаний в России нет. Гнет всякого мнения, всякого проявления мысли дошел до того, что иные представители власти государственной запрещают изъявлять мнение, даже благоприятное правительству, ибо запрещают всякое мнение. Они не позволяют даже хвалить распоряжения начальства, утверждая, что до одобрения подчиненных начальству дела нет, что подчиненные не должны сметь рассуждать и даже находить хорошими то или другое в своем правительстве или начальстве. К чему же ведет такая система? К полному безучастию, к полному уничтожению всякого человеческого чувства в человеке; от человека не требуют даже того, чтоб он имел хорошие мысли, а чтоб он не имел никаких мыслей. Эта система, если б могла успеть, то обратила бы человека в животное, которое повинуется не рассуждая и не по убеждению!