Текст №8
Сегодня я впервые осознала: расставаться будет грустно. Просто грустно, без всяких метафор и ненужных сравнений.
Одиннадцатый класс как песочные часы. Сверху — школа, снизу — ты. И ты берёшь теперь от школы всё, что она даёт, и не ждёшь, когда закончится урок, когда можно будет закрыть за собой дверь класса, пронестись во весь дух по коридору, сбежать вниз по лестнице, запрыгать, как кузнечик: «Домой, домой!». Не хочется теперь!
В одиннадцатом классе учиться весело. Шутим чаще, смеёмся громче, ссоримся реже. Вообще не ссоримся! На уроках не до учёбы, потому что нравится оглядывать взрослеющих одноклассников, вздыхать: «Какие...». Вспоминать, кто в кого был влюблен, кто кому нравился. Кто смешливый, кто обидчивый, кто чудаковат, кто всегда поможет, а кто и отложит.
В одиннадцатом классе легко всех любить, и все кажутся самыми лучшими. Кто раздражал, незаметно становится лучшим другом. Того, кого считала глупым, считаешь теперь просто очень простым. И хорошим. И не обзываешь никого, даже про школьные «кликухи» стараешься забыть: кто всем по имени. Уважительно и как друг.
В последнее время на уроках литературы мне кажется, будто между нами, одноклассниками, бьются окна, срываются шторы, становится всё понятно...
Мы отрываемся от художественного произведения, от рассказов Бунина и Куприна, пружиним литературными строчками, подпрыгиваем и улетаем за горизонты школьной программы,- туда, где начинается жизнь... Углубляемся в тему любви, которая трогает больше всего, заставляет спорить, громко и страстно рассуждать...
В любовь все верят одинаково. И несправедливо выделять кого-то: юношей, девушек... Нет более или менее романтичных или сентиментальных. Удивительно, но юноши даже чаще более заинтересованы в обсуждении любви, личных взаимоотношений. И оказываются более активными, поднимают руку, чтобы ответить, кто из героев повести или рассказа виноват в разлуке, кто ошибался, как он сам поступил бы в такой ситуации.
И мы теперь с большим рвением делаем литературу, спешим начать заниматься сразу, лишь прозвенит звонок. И нашей учительнице тоже интересно, она наблюдает за нами, загадочно молчит, улыбается, подкидывает новые вопросы, темы для обсуждения. И у книг из школьной программы вдруг рождается неожиданное продолжение.
И я с удивлением понимаю: мы не дети, мы не школьники, уже мужчины, уже женщины... Те, про кого пишутся и пишутся книги...
(По Н. Михайловой)
Текст №9
(1)Я сидел в ванне с горячей водой, а брат беспокойно вертелся по маленькой комнате, хватая в руки мыло, простыню, близко поднося их к близоруким глазам и снова кладя обратно. (2)Потом стал лицом к стене и горячо продолжал:
- (3)Сам посуди. (4)Нас учили добру, уму, логике - давали сознание.
(5)Главное - сознание. (6)Можно стать безжалостным, привыкнуть к слезам, но как возможно, познавши истину, отбросить её? (7)С детства меня учили не мучить животных, быть жалостливым. (8)Тому же учили меня книги, какие я прочёл, и мне мучительно жаль тех, кто страдает на вашей проклятой войне. (9)Но вот проходит время, и я начинаю привыкать ко всем страданиям, я чувствую, что и в обыденной жизни я менее чувствителен, менее отзывчив и отвечаю только на самые сильные возбуждения. (10)Но к самому факту войны я не могу привыкнуть, мой ум отказывается понять и объяснить то, что в основе своей безумно. (11)Миллионы людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны - что же это такое, ведь это сумасшествие? (12)Брат обернулся и вопросительно уставился на меня своими близорукими глазами.
- (13)Я скажу тебе правду. - (14)Брат доверчиво положил холодную руку на моё плечо. - (15)Я не могу понять, что это такое происходит. (16)Я не могу понять, и это ужасно. (17)Если бы кто-нибудь мог объяснить мне, но никто не может. (18)Ты был на войне, ты видел - объясни мне.
- (19)Какой ты, брат, чудак! (20)Пусти-ка ещё горячей водицы.
(21)Мне так хорошо было сидеть в ванне, как прежде, и слушать знакомый голос, не вдумываясь в слова, и видеть всё знакомое, простое, обыкновенное: медный, слегка позеленевший кран, стены со знакомым рисунком, принадлежности к фотографии, в порядке разложенные на полках. (22)Я снова буду заниматься фотографией, снимать простые и тихие виды и сына: как он ходит, как он смеётся и шалит. (23)И снова буду писать - об умных книгах, о новых успехах человеческой мысли, о красоте и мире. (24)А то, что он сказал, было участью всех тех. кто в безумии своём становится близок безумию войны. (25)Я как будто забыл в этот момент, плескаясь в горячей воде, всё то, что я видел там.
- (26)Мне надо вылезать из ванны, - легкомысленно сказал я, и брат улыбнулся мне, как ребёнку, как младшему, хотя я был на три года старше его, и задумался - как взрослый, как старик, у которого большие и тяжёлые мысли.
(27)Брат позвал слугу, и вдвоём они вынули меня и одели. (28)Потом я пил душистый чай из моего стакана и думал, что жить можно и без ног, а потом меня отвезли в кабинет к моему столу, и я приготовился работать. (29)Моя радость была так велика, наслаждение так глубоко, что я не решался начать чтение и только перебирал книги, нежно лаская их рукою.
(30)Как много во всём этом ума и чувства красоты!
(По Л. Андрееву)
Текст №10
(1)Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. (2)Все было залито светом... (3) Черные фраки мелькали и носились врозь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета. (4)Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые все увивались возле дам: некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как в Петербурге.(5)Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. (6)Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали по сторонам, не расставил ли где губернаторский слуга зеленого стола для висты. (7)Лица у них были полные и круглые, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как говорят французы, - волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. (8) Это были почтенные чиновники в городе. (9) Увы! толстые умеют лучше обделывать дела свои, нежели тоненькие. (10)Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и надежно. (11)Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут крепко и надежно, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. (12)Наружного блеска они не любят; у них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать Божия. (13) У тоненького в три года не останется ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь - и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. (14)Наконец толстый, прослуживший Богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. (15)А после него опять тоненькие наследники спускаются, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. (16) Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствие этого было то, что он наконец присоединился к толстым.
()
Текст №11
(1) Вечером молодой пастух Гришка Ефимов, которого за большие хрящеватые уши, торчащие в разные стороны, будто остренькие рожки, называли Чертёнком, пригнал в село табун. (2) Бешено вращая зрачками, он рассказал толпившимся возле гаража мужикам, что видел в степи настоящую косулю.
– (3) Да чего этого Чертёнка слушать: он собаку от курицы не отличает! – недоверчиво отмахивались от него. – (4) Откуда в наших местах косули?
– (5) Да я их лично видел! (6) Она в лощине паслась!
– (7) Так, может, это не косуля, а северный олень или мамонт?! – вкрадчиво спросил визжащего от обиды Чертёнка дед Кадочников, пряча улыбку в большой окладистой бороде. (8) Смеясь, мужики стали расходиться. (9) Не смеялся только рослый механик Николай Савушкин. (10) Он строго посмотрел на пастуха и тихо спросил его:
– (11) Ты точно косулю видел?
– (12) Точно! (13) Видел! (14) Мамой клянусь! – пастух неуклюже перекрестился. – (15) А зачем тебе, Колёк, косуля? (16) Лето ведь – мясо испортится!
– (17) Мне не мясо, мне рога нужны, я из них лекарство сделаю! (18) Дочка у меня сильно хворает, уже третий год.
(19) Ранним утром, едва только рассвело, Савушкин взял ружьё и отправился в лощину. (20) Туман тугими лентами покрывал степь, и сквозь белые кружева синели одинокие березы, похожие на старинные корабли, застрявшие во льдах. (21) Савушкин исходил всю лощину, пролазил все перелески, но не нашёл следов косули. (22) Он знал, что ничего не найдёт. (23) Так уж, видно, суждено. (24) Суждено видеть печальные глаза девочки, которая с тоской смотрит куда-то внутрь себя, как будто чувствует, как по ее крошечному телу крадется боль. (25) Боль, похожая на большую черную кошку.
(26) Нещадно палило полуденное солнце, и воздух, словно горячий жир, стекал густыми струями на землю. (27) Нужно было возвращаться назад. (28) Савушкин спустился с холма и заплакал. (29) По его лицу, мешаясь с потом, текли слёзы и, будто кислота, разъедали кожу... (30) Самое страшное – когда она молчит, просто смотрит внутрь себя и молчит, потому что знает: никто не поможет. (31) И ты видишь, как твой ребёнок в одиночестве блуждает по бесконечным лабиринтам боли.
(32) Вдруг Савушкин замер. (33) В овражке, прорытом вешними водами, стояла косуля. (34) Совсем близко, под самым носом, шагах в двадцати. (35) Савушкин осторожно снял с плеча ружьё, взвёл курки. (36) Косуля смотрела на него, но почему-то не убегала.
– (37) Стой, стой, миленькая, стой! – шёпотом уговаривал её Савушкин. (38) Он шагнул влево и увидел рядом с косулей детёныша. (39) Малыш примостился возле матери, на траве, поджав тонкие ножки, и, сморённый жарой, устало смотрел куда-то в сторону. (40) Мать стояла возле него, закрывая своим телом от палящего солнца. (41) Прохладная тень, будто фиолетовое покрывало, лежала на сонно вздрагивающей головке детёныша. (42) Савушкин вздрогнул и попятился назад...
(43) Солнце жгло прокалённую землю. (44) Дочка сидела на крыльце и ела землянику, которую он нарвал в овраге перед самым селом.
– (45) Вкусно, миленькая? – спросил он.
– (46) Вкусно!
(47) Савушкин наклонился и погладил её мягкие волосы. (48) На голову ребёнка, будто фиолетовое покрывало, легла прохладная тень.
(По А. Владимирову)
