РЫЖАЯ СТАЯ.
Августовский вечер спешил к исходу. Дневной зной сменился тихими сумерками. Утомленные сельчане, встретив скотину из стада, расходились к долгожданному покою. Деревня, замирая, погружалась в крепкий здоровый сон, лишь недогулявшие коровы и овцы, не встреченные хозяевами, лениво пощипывая траву, бесшумно возникали то в одном конце деревни, то в другом, пугая шорохом кустов ребятишек, спешивших к околице. Пятеро подростков: местные Минька и Наденка, приезжие Оленька, Валерка и Светланка – устраивали ежевечерние посиделки у заколоченного, заброшенного еще лет пять назад, деревенского клуба.
Свободные от школьных занятий, охраняемые налаженным укладом малочисленной деревеньки, дети засиживались допоздна, а то и до раннего утра, рассказывая обычные подростковые страшилки, вдыхая пьянящий аромат кипрея, флоксов, лилий, разлитый по деревне, крепленый густой вечерней росой.
Разморенные дневным купанием в пруду, уставшие от азартной грибной охоты, дети молча сидели на старом тесе, сложенном на краю деревни невесть кем и невесть когда. Сонная тишина нарушалась лишь мерным стрекотанием сверчков и легким шелестом листвы вздрагивающих ото сна деревьев.
Вдруг мохнатая, с размытыми очертаниями тень метнулась от амбара к добротному пятистенному дому, самому богатому в деревне. Словно огромная ночная птица пронеслась над головами. Внезапность испугала детей, девочки онемели от испуга, обычно бесстрашные мальчишки и те вздрогнули. Между тем черный силуэт отделился от калитки и невесомо, почти не касаясь земли поплыл к окраине деревни. Странная тишина обрушилась на поселение, придавив собой и последние отблески зари и лунное сияние. Разом смолкли все звуки, застыли в немом молчании кусты, деревья, казалось, даже запах ночных цветов, который только что дурманил детей. Убаюкивая их, мгновенно испарился, исчез. Завороженные дети следили за тенью. Не дойдя до калитки, тень вздохнула, развернулась к амбару и стала надвигаться на ребятишек. Мертвецким холодом, неизбывной тоской, необъяснимой грустью повеяло на притихших, боящихся даже дышать ребятишек.
Вот тень почти вплотную приблизилась к детям. Огромные крылья ночной птицы оказались лишь старинной черной шалью, покрывающей почти до пят худую фигуру немолодой женщины с испитым лицом, бледным в лунном сиянии. Черная одежда женщины почти сливалась с темнотой августовской ночи.
Не замечая детей, женщина повернула к дому, унося с собой леденящую стужу и тоску. Шикарный по сельским меркам дом, единственный во всей деревне покрытый железом, оббитый тесом, выкрашенный яркой коричневой краской разом помрачнел, поблек, осунулся, как только хозяйка переступила его порог.
Глазницы окон закатились, жалобно застонав, затворилась дверь.
- Фу! Каладья, «столоверка» песова, как напугала! – первым пришел в себя Минька.
- Чего это она? - шепотом спросила Светланка.
- Знамо чего, рыжую стаю встречать ходила. У, нелюдимка, только бы людей пугать,- захорохорилась перепуганная Наденка.
Родившиеся в этой деревне и прожившие здесь все свои двенадцать лет, Минька и Наденка были смущены тем, что испугались шаровки.
- Что значит «столоверека»?
- Какую такую рыжую стаю?
- Минька, расскажи! – накинулись обрадованные оживлением приезжие Оленька, Валерка и Светланка, гостившие в деревне у бабушек каждое лето по две, а то и три недели. Каждый вечер ребятишки пополняли запасы подросткового адреналина, рассказывая «страшилки» о железной руке, костяной ноге и красном пятнышке. Но большей частью эти байки давно были всем известны, поэтому лишь на те несколько минут, когда очередной рассказчик на ходу придумывал новые подробности, свой вариант, привлекал внимание. А тут новая история, и не какая – нибудь выдумка, а самая что ни на есть правда, можно будет потом в городе рассказать!
- Да чего рассказывать – то, ничего тут особенного нет, - стал набивать себе цену Минька, а у самого уже в глазах азартно блестнул огонек рассказчика.
- «Столоверы» у нас в деревне поселились давно, никто не знает, откуда они пришли. Народ у нас православный, все старухи в храм ходят, что в пяти вестах отсюда, а молодежи в церковь ходить нельзя, все пионеры, комсомольцы, - охотно отозвалась Наденка. – Про «столоверов» вы чай еще в школе проходили, про Никона и его раскол. Стали они за старую веру, креститься де надо двумя перстами, блюсти обычаи предков. А петровские послабления де только вере вредят, душу христианскую губят. Увел патриарх всех несогласных с новой верой в скиты и пожгли они себя, а кто не ушел, от мира затворился. Вот и Каладья, чуете, имя-то какое, с матерью невесть откуда пришли, домок-от плохонький купили, да и поселились здесь. Каладька-то совсем девчонкой была. Мне бабаня сказывала.
Откуда пришли, где раньше жили – никто не знает.
У нас в деревне народ открытый, замков не держим, заходи любой, никого не прогоним. А новая-то шабровка замок амбарный повесила, забор огородила, на порог никого не пускает, лишнего слова не услышишь, только глазами зыркает из-под платка. Платок на самые глаза повязан - лица совсем не видать. Имени-то матери в деревне никто не запомнил, она не назвалась, как приехала, а дочь Каладькой кликала. У нас бабы до сих пор говорят: «Ты что обязалась, как Каладька». Баба эта, мать-то ни в совхоз работать не устраивается, ни дружбы ни с кем не водит – все молчком. Только то со скотиной возится, то в огороде день - деньской сидит, урожай на базар, обнов не покупает, одежа вся как есть черная, в любую жару рукава длинные, юбка до пят. И Каладька-то, хоть и дитя совсем, а и обязана как мать, и одета. На улицу со двора ни ногой, ни гулять, ни купаться на пруд не ходит. Только какую-то молитвенную книгу по складам все читает. В школу мать ее не пустила, грех, говорит, сама читать-писать научила.
Глядь, а через пяток лет на месте плохонькой избенки домок крепенький вырос – отстроились. Да и то сказать. Пахала баба, как хороший мужик, а лишних трат себе не позволяла.
- Да причем тут «пахала»,- возмутился Минька. – Это тут не причем, тогда все так пахали, а лишнего отродясь в деревне ни у кого не водилось. Да и сейчас, гляньте, много ли крепких изб насчитаете? Так себе, а у Каладьи знатные хоромы. Люди не зря бают: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Во всем рыжая стая виноватая, ее тут помога.
- Расскажи, расскажи, Минька, - наперебой заголосили заинтригованные приезжие ребятишки.
- Наденка все правильно баит. Так – то оно и было, только не совсем так. Мне сказывал дед, а он всю жисть с ними в шабрах жил. Время шло. Каладька взрослела, на гулянки не ходила, в клуб ни-ни, в магазин придет, глазами зыркнет, возьмет покупки и домой. Все ровесницы замуж повыходили, детишки народились. А ей пары нету. Столоверов – то где взять, а за другого кого мать не отдаст.
Вот тут-то и пришел в совхоз Егорий, отслужил только срочную: форма военная, погоны, значки - все при нем. Все девки в деревне сохли: парень видный собой, опять – таки дисциплина, у колодца обливается, курить-выпить – ни-ни, тетке двор, амбар – все обновил (сам-то он сирота, родители давно померли). Парень серьезный, что и говорить. Вот и учудил Егорий-от. На девок не глядит, знай только похохатывает на их шутки-прибаутки. Дочь самого приседатла на него глаз положила. А у приседатла, почитай, своего добра полно, да и совхозного не меряно. Машина, почитай, совхозная, дом купеческий, фатера в городу, весь дефицит-товар ихний. Приседател сам, видать, не прочь Егория в зятья заиметь: сам справный, родни нету – ничего просить не будут. «Женись,- баит,- на моей Главдеи, ни в чем нуждаться не будешь, а выйду на пензию тебя приседатлом сделаю». С начальством шутки плохи, только и тут Егорий отвертеться сумел. «Я,-баит,-законтрактуюсь на Целину по комсомольской путевке, тама хочу денег на избу новую нашабашить».
Вот и стал народ замечать, что Егорий мимо каладьиного дома зачастил, вроде как ненароком. Раз дедка мой сторожил закрома совхозные, что напротив каладьиного дома стояли. Как стемнело, дед присуседился на бревнышке, берданку, солью заряженную рядом поставил и задремал.
Чует дед, собаки забрехали, он и очкнулся, нет ли вора какого. Глядь, а у каладьиного палисадника притаился кто-то, дедка узнал Егория, а окликать не стал. Вот, баит, и сидят они друг друга не видят, а Егорий про деда и не знат. Полчаса сидят, час сидят – ни гу-гу, дед уж задремывать начал. Вдруг холодом повеяло, туман с земли клубится, смолкли ночные птицы, цветочки поблекли, даже звезды померкли, словно кто собрал их в горсть. Деревня погрузилась в такую тишину и темноту, что дед подумал, будто оглох. Хотел он Егория окликнуть, да язык к небу прилип. Так и застыл дед с открытым ртом. Минуту длилась тишина или две, только стон пронесся в воздухе тихий такой, жалобный ровно кто-то печалится. Глядь, а уж у калитки Каладья стоят с Егорием. Тот и баит Каладье:
- Выходи за меня. Ни в чем нуждаться не будешь, жить будем справно, ты серьезная, не то что вертихвостки совхозные.
- Разве ты не знаешь, что столоверы мы с маманей, не отдаст за тебя, нету мне пары, знать быть мне вековухой назначено.
А сама плачет, дед сказывал, слезы падают на землю и вмиг в светлячков обращаются.
- Проклятье на меня наложено, венец безбрачия, снять ему никому не под силу. Бают есть где-то на Кержаче старик один, он умеет заклятья снимать, только как я туда попаду, мать со двора и раньше не выпускала, а теперь и подавно, приседател приходил, на работу звал, я-то, был, согласилась, а мать ни в какую, прокляну, говорит, нашлю божью кару. А про тебя, Егорушка, узнает, и подавно со свету сживет.
Тут дед шумнул – берданка выпала, глядь, ан нету никого.
Пропал Егорий на три дня, взял у приседатла за свой счет. Уехал куды-то.
На четвертую ночь пришел дед сторожить, а уж Егорий тут как тут. Схоронился дедушка, охота узнать, чем все кончится. Только не показывается девка, уж и полночь прошла, рассвет зачинается. Егорий ждет. С места не двигается.
Каладья вышла, голос слабый, сама бледная, глазищи ввалились.
- Да что с тобой, Каладенька, ты ровно как хворая?
- Мать как-то прознала про нас, молиться заставляет, враг, баит, тебя смущает, но я его выведу постом и молитвой прогоним нечистого, на хлеб и воду меня посадила, с глаз не спускает, днем спит, а по ночам сторожит. Со двора не выжоду, ни по воду, ни за хлебом.
- Потерпи, родимая, я все узнал, как снять заклятье. Скоро заживем с тобой не хуже людей.
- Неужто взаправду? Уж как мне хочется семьей жить, детей народить, уж как увижу, кто с младенчиком идет, хоть волком вой, так-то дитятку хочется, а мать все кричит: «Нет тебе здесь пары, все нехристи, свои души погубили и твою изведут, пьяницы все, куряки! Не отдам тебя за нехристя, я одна прожила, зато душу сберегла, и тебе не дам сгинуть!»
- На полной луне, что через неделю станется, выходи на околицу в полночь, но смотри, по пути, что бы ни увидела, рта не открывай, слова не пророни, в правый карман положи проса, в левый пшеницы, в руки кринку с колодезной водой. А неделю эту носа из дому не показывай, матери скажись больной, а как нам за околицу идти ушли ее вечером на богомолье в скит, скажи, иначе хворь мол не отступит.
- Все сделаю, как надо, лишь бы вместе нам быть, уж как неделю проживу и не знаю. Прощай покуда, Егорушка, жди меня за околицей.
Дед мой так и обмер: ну и дела, жисть прожил, а такого не слыхал, чтоб кто заклятье от безбрачного венка снял. Интересноно ему стало, всю неделю сам не свой ходил, так-то любопытство разбирало.
Пролетела неделя, каладьина мать наутро куда-то по проселочной дороге пустилась, за плечами мешок, в руках посошок, только ее и видели.
Дед с вечера за околицу отправился, схоронился в кустах, стал ждать, отколь кто явится. Глядь, Егорий поспешает, торопится, только до ручья дошел, зашелестела листва, закричала ночная птица филин, заухала. От неожиданности вздрогнул Егорий и дед мой струхнул, в землю врос, язык у него отнялся. Каркнули птицы-вороны, расступилась земля, обдало холодом. Из разверзнутой земли вырвалось рыжее облако и голос жуткий, утробный деду говорит: «Мефодий, почто пришел незваный, кто надоумил». У деда язык отнялся, а голос опять: «Что, онемел? Вот и молчи теперь в наказание за любопытство и постой столбом, да подумай, как нос совать, куда не надо!» Дед так и застыл на месте.
Рассеялся туман, и на тропе Егорий появился. Туман рыжий из земли возник, и голос опять раздался: «Егорий, зачем пришел, тебе было сказано сидеть дома и ждать. Стань тогда невидимым и неслышимым».
Стоят Егорий с дедом, молчат, друг друга не видят, Егорий и не знает про деда, что он рядышком. Шагнул Егорий, только тень по земле и ветерок легкий веет.
Появилось на тропе пятно черное, растет, растет. Глядь дед, а это Каладья. Идет молча, по сторонам озирается. Дошла до ручья. А тут из земли облако, да как рявкнет: «Куды спешишь, девка?» Каладья так и обмерла, а рта по наказу не открывает, дрожит только вся. Вышла за околицу и стала вдаль всматриваться. Сверкнуло что-то на горизонте, небо заалело, светло сделалось, как днем, и странный шум раздался: то ли вода где льется, то ли лает кто, то ли огонь бушует, как на лесном пожаре. Всмотрелся дед. А с горизонта вихрем несется рыжая стая: то ли лисы, то ли волки степные, то ли собаки дикие, рыжие все, клыкастые, страшные, а глаза человечьи, недобрые глаза, в самое нутро заглядывают, душу переворачивают.
Подлетела стая к Каладье, вертятся псы под ногами, тявкают, того гляди загрызут. Дрожит Каладья, бледная вся, а рта на раскрывает. Тут завыла стая, заскулила, встала круг девушки и замерла. Огненный столб из небесного облачка вырвался и появилась старуха: одежда в лохмотьях, ровно тряпки рыжие все тело обмотали, на голове космы цвета медного, глаза зеленым огнем горят. Подошла она к девушке и говорит:
- Почто пришла, Каладья, что за нужда нас беспокоить?
- Снимите, - говорит столоверка наша, - венец безбрачия. Замуж хочу за Егория, детишек ему нарожать, жить, как все люди в миру.
- В миру, говоришь? Ну ладно, будь по-твоему. Даю я тебе приданое, а как им распорядиться – сама решишь. И вихрем стая унеслась вместе с ведьмой, как и не было ничего.
Стоит Каладья, понять не может ничего. О каком приданом ведьма говорила? Только боязно вдруг ей стало, страх накатил. Бросилась Каладья что есть мочи к деревне, добежала до ручья. А за ним перелесок возник, какого сроду здесь не бывало и поляна. На поляне костер горит, цыгане табором сидят, песни поют. Главный цыган, барон видать, подошел к Каладье и говорит:
- Хочешь судьбу свою увидать, отдай то, что у тебя в правом кармане лежит.
Сунула Каладья руку в карман, а там вместо проса горсть серебра.
- Не дам, - говорит, - это приданое мне дадено. Не надо мне вашей судьбы. И тут прокричал в деревне кочеток. Исчезла поляна, глядь Каладья, а она на дороге стоит, и дороге той нет конца. Делать нечего, отправилась Каладья по дороге, иного пути она и не видит. Как из воздуха возникла перед ней молодка. Дитя к груди прижимает, Каладью просит:
- Дай мне, добрая женщина, то, что у тебя в левом кармане лежит.
Сунула Каладья руку в карман, а там вместо пшеницы горсть золотых николаевских монет.
- Не дам - это приданое мне дадено.
И тут вдругорядь прокричал в деревне кочеток. Молодка исчезла, как не бывала. А с ней и дорога испарилась. Стоит Каладья перед самым своим домом у амбара. Как раз тут, где мы с вами сидим, тогда еще тесу тут этого не было, - продолжал Минька.
Вдруг об одной ноге солдат появился, идет, на костыли опирается. Странный такой солдат, форма на нем старинная, чуть не с гражданской войны:
- Дай, девушка, мне водицы испить, что у тебя в кринке налита.
Хотела Каладья воину кринку протянуть, а в ней сокровища несметные, жемчуга, сапфиры, изумруды разные.
- Не дам - это приданое мне дадено.
И тут третий раз прокричал в деревне кочеток. Вдруг воин в ведьму рыжую обернулся, а она и баит:
- Сама ты, Каладья, судьбу свою выбрала. Тут и Егорий видимым и слышимым стал.
- Не видать тебе Егория, живи с богатством.
Егорий вмиг исчез, как не бывал.
Тут дедка мой отмер, глаза открыл, лежит он в своей постели, а речи-то и нет. Мычит только. Бабка испугалась, за фершалом послала, хорошо вовремя успела, правда речь только через три месяца к деду вернулась и та невнятная.
Егория утром в деревне не нашли, не вернулся он ни через день, ни через месяц. Сказывают, он на Целину завербовался, только его в деревне больше никто и никогда не видел.
Каладья на ведьмино приданое дом лучше прежнего отстроила, а от людей еще больше сторониться стала. Только ходит на закате, стаю сторожит, хочет опять свое счастье выменять, знать не все богатство потратила.
И тут прокричал в деревне кочеток. Ребята вздрогнули и засмеялись.
- Пора расходиться, - сказал Валерка.
- Да, - протянула Светланка, пораженная рассказом,- правду говорит бабушка: «Бывает год, как день и день, как год».
Словарь местных слов.
Столоверка - староверка
Каладья – женское имя
приседател - председатель
баит - говорит
шабровка – соседка
кочеток - петушок
