Полевской. – Екатеринбург, 1989. – С. 133-139.
РОМАНТИКА ПРОСТЫХ ЧИСЕЛ
Как-то понадобилось мне для работы собрать необычные сведения: о ком из уральцев за последние десять-пятнадцать лет писалось на страницах каких-либо зарубежных изданий. С немалым трудом в библиографическом отделе областной библиотеки удалось мне получить далеко не полный список. Почти все значившиеся в нем имена были хорошо известны — ученые, писатели, артисты... Среди них оказался Анатолий Еремеевич Бояринцев, аппаратчик Полевского криолитового завода. О нем писали венгерский журнал «Совьет хирадо», польский «Край рад», вьетнамский «Лиен-со». Но самое удивительное, его имя часто фигурировало в статьях известного польского математика академика Вацлава Серпинского. Это и заинтересовало меня более всего.
Ход моих дальнейших мыслей был достаточно прост: если об этом человеке известно за рубежом, то уж вниманием отечественной прессы он обделен никак быть не может. И точно. В одной из статей сообщалось, что Анатолий Еремеевич готовит сборник задач по математике, в основу которого положена теория чисел. Тут же был приведен список всех его тридцати научных работ. В то время он готовился к защите кандидатской диссертации.
Рабочий на досуге занимался академической наукой! Это казалось почти невероятным.
И вот я в гостях у Бояринцева.
— Так вышло, что к своему увлечению я шел долгим, кружным путем,— рассказывает он, немного смущаясь.— В детстве я математику не любил, давалась она мне с величайшим трудом. К примеру, никак не мог освоить умножение двузначных чисел. Пытались растолковать мне эту «премудрость» и в школе, и дома. Бывало, мы с отцом по нескольку часов над задачками просиживали. Наконец я во всем разобрался, и меня удивило, как все это просто. А как известно, от удивления до увлечения — один шаг. И вскоре я буквально заболел математикой. Решал наперед все задачи, которые были в учебнике. И потому передо мной не стояла проблема выбора будущей профессии. После окончания школы я поступил на физико-математический факультет Уральского государственного университета...
Теперь, с высоты прожитых лет, Анатолий Еремеевич считает, что это был не осознанный выбор, а скорее дань увлечению. Ему нравилось решать задачи, разбираться в хитросплетениях формул и цифр. Но учился он все же по-школярски, не особенно задумываясь над тем, чем он будет заниматься, выйдя из стен вуза. Учеба давалась ему легко. На него, студента-младшекурсника, успели обратить
внимание преподаватели, предложили заняться научной работой...
Он даже не успел обдумать свои жизненные планы, когда их перечеркнула война. В 1942 году Анатолий перевелся в военно-инженерную академию, эвакуированную в Свердловск. Но, не закончив ее, ушел на фронт.
Все это время Бояринцев не расставался с учебниками. Об этом свидетельствуют его письма. Вот одно из них, посланное из-под Ленинграда в 1942 году:
«Немцы непрерывно бомбят город. В нем гибнут тысячи людей, холод и голод. Ничто нас так не гнетет и ничто так не вызывает гнев солдата, как известия, что бомбы падают на улицы Ленинграда.
Рядом с нами воюют ленинградские ополченцы. Я познакомился с доцентом университета. Он математик. Мы уже несколько раз встречались с ним и вели разговоры о достоинствах российской и французской математических школ. Он подарил мне математический сборник.
Не присылайте мне те книги, которые я просил. Мой новый знакомый обещал мне достать их
здесь...»
— В сорок шестом я вернулся домой, в Полевской,— продолжает Анатолий Еремеевич.— Поступил на криолитовый завод. Сначала работал в заводоуправлении, но там приходилось читать чертежи, а у меня с этим не лады. Перешел в кислотный цех аппаратчиком... Почему я не пытался возвратиться в университет? — прерывает он сам себя.— Тому было немало причин. Во-первых, после контузии я почти полностью потерял речь. Я и сейчас не мастак говорить, слова друг за друга цепляются. А тогда я едва шептал, поминутно заикаясь и путая звуки. Я очень стыдился этого и старался разговаривать как можно меньше — куда уж об учении думать. А потом, и это самое главное,— моя довоенная судьба складывалась как-то гладко, легко. На войне же я узнал всему реальную цену. Поэтому мне хотелось поскорее утвердиться в жизни, прочно встать на ноги.
Поначалу на заводе мне пришлось нелегко. Я ведь ничего не умел, а мои математические знания оказались здесь ненужными. Всегда с благодарностью вспоминаю свой первый рабочий коллектив, своего наставника . Это они помогли мне быстро освоиться, почувствовать себя своим на производстве.
Я как-то оттаял, душой потеплел в те годы. Женился, детишки пошли. Но со временем ушел покой. Думаю: жив-то я жив, а чем жив? Потянуло меня вновь к математике, взялся за старые учебники. Многое успел подзабыть, но кое-что вспоминал сразу. Перечитал вскоре все, что было в городской библиотеке по высшей математике. Тогда-то я и увлекся простыми числами. На первый взгляд там действительно все просто. Но уже двадцать пять веков бьются люди над их загадками и решение никак найти не могут...
Математика издревле стремится упорядочить, систематизировать бесконечный ряд чисел, выявить его закономерности. Это стало особенно важно теперь, в период широкого распространения ЭВМ. Сложные числа вроде 4, 6, 8, 9 особой загадки не представляют. Взаимосвязь между ними, логика их расположения была понята сравнительно легко. А вот простые числа: 2, 3, 5, 7, 11... которые делятся только на единицу и самое себя, стали поистине камнем преткновения. До недавнего времени, например, не было даже законченной формулы этих чисел до миллиарда. Каждое новое составляющее этого ряда приходилось высчитывать методом исключения.
— Подобные задачи обладают удивительной притягательностью,— с увлечением говорит Анатолий Еремеевич.— Хорошо известны примеры, когда люди отдавали многие годы путешествию в бесконечность. Так, математик Шенкс потратил всю жизнь на то, чтобы высчитать число «пи» с точностью до 707 десятичных знаков. Правда, сегодня счетная машина довольно быстро определяет это число до нескольких сотен тысяч десятичных знаков. Оказалось, что из 707 знаков, найденных Шенксом, верными были только первые 200. Но это нисколько не умаляет значения научного подвига этого человека. В свое время его расчеты явились событием в научном мире...
Я слушаю Анатолия Еремеевича, и мне вспоминается рассказ Гарина-Михайловского «Гений». Его герой, неустанно занимаясь математикой, открыл... дифференциальное исчисление, то самое, которое было открыто Ньютоном за двести лет до него. Чтобы увериться в этом, старик остаток своих дней изучал латинский язык и основы высшей математики, пока не убедился, что открыл открытое. И меня, признаться, мучила мысль, не могло ли так случиться и с Бояринцевым. Ведь он, не имевший законченного высшего образования, работал один, вдали от научных центров.
Понимая всю бестактность вопроса, я все-таки не удержался.
В ответ Анатолий Еремеевич по-доброму улыбнулся и со смешком ответил:
— А у меня как раз так и вышло. За несколько лет работы я исписал несколько тетрадей и, не имея сил сдержать себя, показал свои расчеты Петру Григорьевичу Конторовичу, который когда-то-
преподавал нам теорию чисел. Он меня похвалил, но сказал, что, к сожалению, с этими проблемами математики разобрались еще в начале века. Мне же он предложил закончить университет и на новом уровне продолжать исследования. Я согласился.
Тридцатипятилетним, имея троих детей, Анатолий Еремеевич фактически начал все заново. На такой шаг решился бы далеко не каждый.
И вот университет позади. Экзамены сданы блестяще, диплом защищен на «отлично». На основе своих студенческих работ Бояринцев подготовил доклад «Обобщение теоремы Вильсона», который вскоре был опубликован в научном сборнике и привлек внимание многих специалистов...
Оставаться рабочим либо всецело отдаться математике - теперь сделать выбор уже не просто. Вопрос упирался не в возраст: Бояринцев не мог оставить родной завод.
— В 1957 году, когда я окончил университет, стали мы осваивать выпуск особо чистой плавиковой кислоты. Дело это было новое, архисложное. В лабораторных пробирках вроде бы все выходило, а на производстве ничего не получалось. Немало нам повозиться пришлось. Мы, аппаратчики, работали, пожалуй, наравне с учеными-разработчиками. Был я сначала в экспериментальной группе, затем мы на «поток» перешли.
За многие годы не один пуд соли мы с нашими ребятами съели. Емельянов Борис, Ермолаев Николай, Загидулин Михаил, Боробов Николай... Без их помощи, дружеского участия я, может быть, и не стал бы математиком...
Думая о Бояринцеве, я вновь пытаюсь найти похожую судьбу. В этой связи мне вспомнился Иван Михеевич Первушин, священник уральского села Мехонского. В 70-х годах прошлого столетия,
занимаясь на досуге математикой, он составил таблицу простых чисел в пределах десяти миллионов. Его работы отмечались не только в российских университетах, но и на международном математическом конгрессе в Чикаго, Неаполитанской академией наук. Имя Первушина по праву занесено в Большую Советскую Энциклопедию.
— Мне сейчас гораздо легче, чем когда-то было ему,— размышляет Бояринцев.— Я поддерживаю постоянные контакты со специалистами, в 1965 году заочно окончил аспирантуру. И поэтому, даже находясь вдали от научных центров, я не чувствую себя в изоляции.
Что же касается основной работы, то и здесь Анатолий Еремеевич добился значительных успехов. Свидетельство тому—государственные награды. В 1966 году он был удостоен ордена Ленина, а в 1971 году ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда.
— Я преклоняюсь перед людьми творческими,— утверждает Бояринцев.— Это потребность каждого человека, высшая ступень любой работы. Мы у себя в цехе (хотя я и ушел на пенсию, продолжаю считать себя членом коллектива) уважаем тех, кто учится, растет, предъявляет к себе высокие требования. Что же касается отношений друг с другом, то они у нас прямые и честные.
Я не сомневаюсь в искренности сказанного. всю жизнь следует этим принципам.
