Зезюлевич, сюжет в современном литературоведении / // ФИЛОLOGOS : науч. журнал. – Елец : Елецкий гос. ун-т им. , 2010. – Вып. 7 (№ 3–4). – С. 88-93.
A.V. Zeziulevich
ВЕЧНЫЙ СЮЖЕТ
В СОВРЕМЕННОМ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ
THE ETERNAL STORY IN MODERN LITERARY CRITICISM
В статье идет речь о разработке новой методологии анализа вечных сюжетов как особого феномена литературы в свете формирования постнеклассической научной парадигмы.
Ключевые слова: вечный сюжет, сюжетология, сюжетообразование, сюжетосложение, сюжетостроение.
The article deals with the development of new methodology of study the eternal stories as specific literary phenomenon, which is generated by postnonclassical scientific paradigm.
Keywords: eternal story, science of story, story formation, story composing, story construction.
Интерес к категории сюжета зародился в литературоведческой науке в XIX веке благодаря трудам европейских (братья Гримм, Т. Бенфей, М. Мюллер и др.) и русских (А. Веселовский, А. Пыпин, А. Афанасьев и др.) исследователей и до сих пор сохраняет свою актуальность. Постепенное накопление сведений о сюжете и соединение теоретического («поиск новых знаний о категориальной природе сюжета» [3, 15]) и историко-типологического («изучение развивающегося многообразия проявлений природы сюжета» [3, 15]) аспектов исследования указанной категории к концу ХХ столетия сделало возможным выделение сюжетологии как частной дисциплины литературоведения. В рамках последней представители даугавпилсской школы и , принимая во внимание «сущностные свойства сюжета и практику сюжетологических исследований» [3, 15], выделили три основных направления: сюжетостроение, сюжетосложение и сюжетообразование.
Сюжетостроение имеет дело «со структурой сюжета как элемента произведения» и рассматривает «отношения сюжета к другим элементам произведения и его собственное внутреннее членение. Центральное место в теории сюжетостроения принадлежит проблеме сюжета и фабулы» [3, 16], косвенно затрагивается проблема композиции сюжета и фабулы, ключевым понятием которой является «событие».
Сюжетосложение исследует «общие закономерности онтогенеза сюжета <…>, его развития в составе произведения и его освоения в процессе художественного восприятия» [3, 20]. То есть, с одной стороны, сюжетосложение включает в себя «текстологические разыскания и органически взаимосвязано с исследованием психологии художественного творчества» [11, 5], а, с другой стороны, в полном объеме затрагивает проблему соотношения сюжета и композиции (сюжетно-композиционное единство) литературного произведения. Косвенно сюжетосложение затрагивает проблемы соотношения сюжета и художественной речи, стиля и художественного образа [3, 20-22].
Сюжетообразование «изучает закономерности возникновения и трансформации типов сюжетов» [3, 22], затрагивает проблему типологии сюжетов и «выводит непосредственно к исследованию общественной функции литературных сюжетов»[1] [3, 23].
Такое дробление внутри рассматриваемой нами дисциплины логично и оправданно, «поскольку предмет сюжетологии обширен и сложен, включает различные сферы явлений и закономерностей» [3, 15]. Действительно, и сюжетообразование, и сюжетосложение, и сюжетостроение могут определять характер литературоведческого исследования по отдельности друг от друга, но для исчерпывающего изучения любого конкретного сюжета необходима комплексная работа в их русле. Большое значение это условие приобретает при исследовании особой разновидности сюжетов – так называемых вечных.
На протяжении более чем 150 лет вечные сюжеты изучаются «в их связях с внелитературной действительностью и в их исторической жизни» [3, 15]. В ХХ веке свой вклад в разработку теории вечных сюжетов внесли представители разных научных школ: ритуально-мифологической, психоаналитической, символической, структурализма и компаративизма. В частности, достаточно подробно изучены источники вечных сюжетов (мифология и фольклор разных народов мира); многие вечные сюжеты идентифицированы в художественных текстах на микроуровне аллюзий и реминисценций; предприняты попытки классификации вечных сюжетов по разным основаниям (происхождение, уровень активности, способы и формы бытования в литературе и др.) и т.д. По проблеме вечных сюжетов неоднократно проводились различные международные конференции и симпозиумы, издавались и издаются справочники и библиографические указатели. «Однако при всем кажущемся многообразии исследований … (особенно в западноевропейской компаративистике) до настоящего времени отсутствуют работы обобщающего [теоретического. – А.В.] характера» [6, 4]. Причина данного обстоятельства кроется в том, что исследование вечных сюжетов изначально велось и продолжается в двух направлениях: «изучение специфики трансформаций общеизвестных сюжетов в творчестве конкретного писателя или анализ эволюции того или иного сюжета в диахронии» [10, 5]. Хотя, как справедливо отмечает , работа по изучению любого вечного сюжета прежде всего должна объяснять, «почему данная эпоха осваивает определенный комплекс тем иначе, чем предшествующая» [7, 3].
С нашей точки зрения, указанную проблему можно объяснить как раз таки преобладанием в исследовании вечных сюжетов тенденции к анализу либо сюжетостроения, либо сюжетосложения, либо сюжетообразования.
Действительно, при изучении повторяющихся в литературном процессе сюжетов, как правило, исследователи опираются на три независимые методологические базы:
1. Традиционная компаративистика, основанная на методике сравнительно-исторической школы. Представители данного направления «увлечены идеей написания истории “всеобщей мировой литературы”» [7, 3], поэтому в большинстве случаев исследование вечных сюжетов превращается в «коллекционирование» сходств и различий между изучаемыми текстами, в фактографию[2]. Подобные исследования проводятся в русле сюжетосложения.
2. Структуралистская компаративистика. Как отмечает , «под влиянием теоретиков структурализма и постструктурализма <…> положение, что история и общество являются тем, что может быть “прочитано” как текст, привело к восприятию человеческой культуры как единого “интертекста”, который в свою очередь служит как бы предтекстом любого вновь появляющегося текста. Важным последствием уподобления сознания тексту было “интертекстуальное” растворение суверенной субъективности человека в текстах-сознаниях, составляющих “великий интертекст” культурной традиции» [5, 216]. При анализе вечных сюжетов структуралисты снимают вопрос о сознательности интертекстуальных отсылок, концентрируясь на создании «каталога параллельных мест к текстам» [7, 3] и делая «акцент на стирании границ между “преданием” и “своим, личным” творчеством» [8, 96]. Согласно , «сюжет вообще – явление интертекста (разрядка автора. – А.В.)» [8, 96]. Структуралистские изыскания соответствуют исследованиям в рамках сюжетостроения.
3. Сравнительно-культурный метод. Сторонники этого подхода воспринимают вечный сюжет уже не как литературный, а как культурный феномен, и потому «теряют» его за исследованием состояний «влияющей» и «реципирующей» литератур, а также за изучением всех условий, форм, средств и следствий переноса (трансляции) сюжета из одной литературы в другую. Такой способ изучения вечного сюжета соответствует центральным положениям сюжетообразования.
Перед современным литературоведом-«сюжетологом» стоит задача выработки новой методологии изучения феномена вечных сюжетов, которая сочетала бы названные направления в гармоничном единстве.
Перечисленные методы работы с материалом вечных сюжетов не выходят за рамки текстоцентрической парадигмы, долгое время являвшейся доминирующей в литературоведении благодаря структуралистской идее о панъязыковом характере человеческого мышления, согласно которой «сознание человека было отождествлено с письменным текстом как якобы более или менее достоверным способом его фиксации. В конечном же счете как текст стало рассматриваться все: литература, культура, общество, история, сам человек» [5, 216]. Но «на современном постнеклассическом этапе развития науки литературоведение … испытывает воздействие новой научной парадигмы» [2, 10], для которой характерна более глубокая интеграция научных знаний и системность различных подходов. Следовательно, изучение вечного сюжета может быть полным только при соединении двух парадигм: уже названной текстоцентрической и антропоцентрической, опирающейся на рецептивную эстетику и традиционный психологизм.
С точки зрения представителей рецептивной эстетики, литературное произведение выступает как коммуникативная система, которая «не является как нечто совершенно новое в информационном вакууме, но задает … определенные линии своего восприятия, используя текстуальные стратегии, открытые и скрытые сигналы, привычные характеристики и подразумеваемые аллюзии» [12, 194]. Особенно это касается произведений, восходящих к какому-либо вечному сюжету.
Как утверждает В. Изер, ссылаясь на исследования Ж. Пуле, «книга обретает свое полное существование только в читателе[3]» [4, 222]. Вечный сюжет в первую очередь должен быть узнан в тексте, и только после этого возможно говорить о его трансформациях, наполнении новым смыслом, интертекстуальности и т.д. Если же идентификации вечного сюжета не происходит, то, несмотря на авторский замысел, причисление литературного произведения к группе текстов, написанных на данный сюжет, невозможно. Так, например, большинством читателей роман Б. Акунина «Коронация, или Последний из Романов» был воспринят как оригинальный детективный текст («великосветский детектив»), хотя при более детальном рассмотрении в нем обнаруживаются отголоски сюжета о строительной жертве.
Следовательно, «взгляд на произведение как на континуум множества смыслов, потенциально ориентированных на разноуровневый характер восприятия» [1, 183], является необходимым одним из условий литературоведческого анализа. Другим условием выступает уравновешивание антропоцентрического подхода текстоцентрическим, что не позволяет спровоцировать ситуацию, «когда “рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора” (Р. Барт)» [2, 13].
Применив данные положения в области сюжетологии, в частности, к теории вечных сюжетов, можно сделать следующие выводы. Традиционно вечный сюжет изучался в системе «исходный сюжет (протосюжет) – текст, восходящий к данному сюжету» (например, «миф об Ариадне – рассказ “Ариадна”»). В зависимости от выбранного подхода исследователь мог предложить ответ на один из вопросов (на уровне констатации фактов):
- Сюжетостроение = Что заимствовано из протосюжета?
- Сюжетосложение = Как переосмыслен протосюжет автором?
- Сюжетообразование = В какой контекст (философский, социально-политический, культурный и др.) вписан данный сюжет?
Рецептивная эстетика, в свою очередь, способна выполнить функцию связующего звена между сюжетообразованием, сюжетостроением и сюжетосложением, так как «рефлексия восприятия включает в себя знание лингвистического и литературного кода, характера жанровой конвенции, владение “правилами игры”, диктуемыми тем или иным жанровым каноном», и шире «не только перцептивные модели, характеризующие общественные способы восприятия той или иной исторической эпохи, но и более глубинные, вневременные, архаические каноны восприятия, обусловливающие приверженность читателя, зрителя определенному типу произведения, так называемые архетипы восприятия (курсив автора. – А.В.)» [1, 183]. Иначе говоря, прибегнув к методам рецептивной эстетики, исследователь может ответить на вопрос: почему заимствован[4], переосмыслен и вписан в определенный контекст конкретный вечный сюжет в конкретной культурно-исторической ситуации?
Внедрение в сюжетологию принципов рецептивной эстетики позволит также изменить взгляд на само понятие «вечный сюжет». Обычно под этим термином понимают повествовательную конструкцию, ядро которой состоит из сходных сюжетообразующих мотивов, повторяющуюся в творчестве представителей одной или различных национально-культурных сред в рамках одной или нескольких исторических эпох. Однако становится очевидным, что понятие «вечный сюжет» шире, носит комплексный характер. Можно определить его как неделимую совокупность протосюжета, состоящего из сюжетообразующих мотивов, наделенных устойчивым, архетипическим значением, и текстов-трансформов[5], в которых как структура, так и семантика протосюжета подвержены каким-либо изменениям[6] (иначе мы имеем дело с пересказом). Помимо этого, вечный сюжет «включает в себя и определенную, переходящую от автора к автору и варьируемую авторами, схему развития оценивающего взгляда – развития одновременного с развитием действия. Лишившись этой стороны своего содержания, он утрачивает и художественно значимую продуктивность – достается в безраздельное владение эпигонам» [3, 22].
Благодаря такой неделимости и семантической целостности вечный сюжет в некотором роде сближается с понятием «фрейм», под которым подразумевается «определенным образом структурированная информация, хранящаяся в памяти и обеспечивающая адекватную когнитивную обработку стандартных ситуаций (курсив наш. – А.В.)» [9, 10], и, следовательно, предстает как сложное многомерное ментальное образование, значительно выходя за рамки литературоведческой категории.
Таким образом, в современном литературоведении постепенно формируется новый подход к исследованию вечных сюжетов, который не только расширяет возможности исследователя, но и «корректирует классический подход к искусству, … избегает объяснения произведения « “общим духом времени”, что ведет к мышлению по кругу, … выявляет герменевтическую разницу между прошлыми и сегодняшними путями понимания произведения» [12, 200] и «противостоит стремлению вывести литературоведческую интерпретацию за пределы науки» [2, 12].
_________________________________
1. Воробьева, текста в рецептивной эстетике (к вопросу о «межтекстовой компетенции» читателя и ее роли в литературном процессе [Текст] / // Проблемы межтекстовых связей: Сб. научных статей. – Барнаул.: Издательство АлтГУ, 1997. – С.182-187.
2. Егорова, в парадигме постнеклассической науки [Текст] / // Русская литература XX-XXI веков: проблемы теории и методологии изучения. – М.: Издательство Московского университета, 2006. – С.10-13.
3. Зарецкий, В.А. Об основных направлениях сюжетологиии [Текст] / , // Сюжетосложение в русской литературе. – Даугавпилс: Даугавпилсский педагогический институт, 1980. – С.13-24.
4. Изер, В. Процесс чтения: феноменологический подход [Текст] / В. Изер // Современная литературная теория. – М.: Флинта: Наука, 2004. – С.201-224.
5. Ильин, [Текст] // Современное зарубежное литературоведение: Энциклопедический справочник. – М.: Интрада, 1996. – С.320.
6. Нямцу, сюжеты и образы в литературе ХХ века [Текст] / . – Киев: УМК ВО, 1988. – 82 с.
7. Осокин, о Психее и Купидоне в западноевропейской и русской литературах XVII-XVIII вв. [Текст] / Автореферат дисс. … к.ф.н. / . – Москва, 2005. – 22 с.
8. Степанов, , культурный концепт, ноосфера [Текст] / // Теоретико-литературные итоги ХХ века: В 2 т. – М.: Наука: Интерпериодика Маик, 2003. –Т.1. – 372 с.
9. Степанова, фрейм и его языковое выражение в философских романах А. Мердок [Текст] / Автореферат дисс. … к.ф.н. / . – Самара, 2007. – 19 с.
10. Тонкіх, І.Ю. Трансформація традиційних сюжетів та образів у драматургіі М. Цветаєвої [Текст] / Автореферат дисс. … к.ф.н. / І.Ю. Тонкіх. – Херсон, 2010. – 20 с.
11. Цилевич, Л.М. Об аспектах исследования сюжета [Текст] / // Вопросы сюжетосложения. – Даугавпилс: Даугавпилсский педагогический институт, 1978. – С.3-8.
12. Яусс, литературы как вызов теории литературы [Текст] / // Современная литературная теория. – М.: Флинта: Наука, 2004. – С.193-200.
[1] Имеется в виду связь сюжетов с идеологией, поведенческими и моральными нормами социума.
[2] Фактография как кризис метода была осмыслена исследователями еще в 1970-е гг. в работах Д. Дюришина, Г. Дизеринка и других компаративистов [7, 3].
[3] Или интерпретаторе – в данном случае эти понятия синонимичны.
[4] или востребован (если речь идет об одной национальной литературе).
[5] Т.е. написанных на данный сюжет. Термин «трансформ» предложен и (Иванов, и трансформации в мифологических и фольклорных текстах / , // Типологические исследования по фольклору. – М., 1975. – С.62).
[6] Очевидно, что даже для одного вечного сюжета не представляется возможным составить абсолютно полный перечень восходящих к нему текстов. Чаще всего исследования проводятся на материале определенной выборки.
