Место публикации:
Научный журнал «История науки и техники», №6. Спецвыпуск №3, 2008. С.41-44.
Динамика взаимодействий археологической науки и
музееведения во второй половине XX века
Выявлены особенности динамики взаимодействия археологии и музееведения как двух научно-общественных явлений, развивающихся в течение второй половины XX века в условиях советской государственной системы. Определены некоторые специфические особенности процесса их развития на Южном Урале, обозначены основные моменты их взаимоотношений.
Структурные и идеологические изменения в советском обществе и науке неизбежно привели к изменению принципов взаимоотношений археологии и музеев, претерпевших существенное преобразование в течение второй половины XX века. Прежде всего, изменилась роль музеев в обществе, которая трансформировалась от научно-просветительской модели до идеологической, что было обусловлено задачами пропаганды советского образа жизни. При этом научные исследования, а, следовательно, и подходы к интерпретации и использованию археологических материалов, вышли за пределы музеев и сосредоточились в академических и вузовских центрах страны. Такие новые научные учреждения появились и на Южном Урале. Музеи же использовали лишь уже проверенные и общепринятые, во многом догматизированные схемы анализа археологических источников. Взаимодействие музеев и археологической науки постепенно стало переходить на партнерские отношения двух разных социальных институтов, при которых наиболее заинтересованной и вместе с тем более зависимой стороной выступают музеи.
В рассматриваемом регионе такая динамика прослеживается на примере деятельности краеведческих музеев Уфы, Челябинска и Оренбурга, выступающих наследниками дореволюционных традиций, которые активно пытаются приспособиться к социально-экономическим, культурным и политическим реалиям расцвета советской государственной системы. В соответствии с новыми требованиями культурной политики, ведущими структурными подразделениями в краеведческих музеях становятся три отдела: природы, досоветской истории и социалистического строительства. Основным экспозиционным материалом отдела досоветской истории становятся археологические и этнографические коллекции. В связи с чем, археологическая наука стала выступать своеобразным «поставщиком» новых предметов для плановых пополнений экспозиций, фондовых собраний. Это способствовало усилению позиций музея как важного хранилища археологических источников, которые с одной стороны становились материалами для научных обобщений, а с другой выступали посредниками в коммуникативных связях музея с обществом, средствами экспозиции объясняя и демонстрируя важнейшие научные знания широкому кругу посетителей. Практически каждый краеведческий музей региона стал формировать собственные фонды по археологии, накапливать опыт музейного проектирования на археологическом материале, участвовать в научных археологических исследованиях, что во многом обусловливало удержание на определенное время их позиций центров научной и культурной жизни края. Наметились определенные признаки интеграции, по некоторым направлениям стали складываться партнерские отношения между музейной практикой и археологией.
Наряду с этим, примерно с 1960-х годов, выявляются специфические особенности археологической науки, связанные с ее становлением как самостоятельной отрасли научного знания. Одновременно появились первые признаки разобщения интересов ученых-археологов и музейных сотрудников, связанные с усилением специализации. Археология стала превращаться в достаточно специфичное и высокопрофессиональное научное знание, ориентированное на выявление и изучение археологических культур, рассматриваемых как единственное объяснение всех исторических процессов древности. Огромное множество археологических культур, их вариантов, типов и подтипов в каждом регионе и на всем пространстве Советского Союза практически уводили исследователей, даже по их собственному признанию, от реконструкции реальной исторической ситуации.[1] Археология все более становилась вещеведческой наукой с основной исследовательской целью – найти, описать и классифицировать как можно больше предметного материала. При этом археологический предмет, по сути, превратился в единственный археологический источник, обладающий необходимой информацией.[2] Извлечение такой «информации» могло происходить только в результате археологических раскопок памятников – поселений и погребений, что фактически превратилось лишь в процедуру получения вещественных источников по изучению материального мира древности.
Естественно, что в этих условиях задачи музея по трансляции научного знания в современную культуру оказались трудно выполнимыми. Музеи Южного Урала стали пытаться также участвовать в этой «гонке» по приобретению нового и массового вещевого материала, готовить экспозиции, построенные на рядах типологически близких предметов и археологических культур. Именно в этот период они стали включать в состав своих фондов массовые материалы раскопок в виде обломков керамики с поселений, каменного инвентаря, палеоостеологического и других материалов без учета степени сохранности и репрезентативности, что перегружало фонды. При этом музейная экспозиция становилась еще более труднодоступной для восприятия неподготовленным зрителем. Без сопровождения экскурсовода музейные посетители не могли самостоятельно разобраться в запутанных хитросплетениях «эволюционной» смены археологических культур и непонятных, хотя и «примитивных», орудий древности, расположенных стройными рядами в десятках стеклянных витрин и залов. Так прошлое человека, мир его предков оказался отстраненным и удаленным от актуальной культуры на абсолютно непреодолимое расстояние времени и пространства витрин. Реализация же ставшего обязательным для всех музеев принципа историзма при этом проводилась одновременно в нескольких направлениях, развиваемых археологической наукой того времени: социоархеологическом, этнологическом и источниковедческом.[3] Получался некий симбиоз археологических теорий, подкреплявшийся имеющимися на тот момент в музее артефактами, в лучшем случае подлинными предметами, а в основном, макетами, схемами, рисунками, обширными текстами.
Кроме того, музеи постепенно оказались отстранены от участия в деле охраны памятников, которое в предыдущий (довоенный) период развивалось при их непосредственном участии. Для этой работы государственная система стала вырабатывать новые механизмы, связанные с усложнением ведомственной структуры органов исполнительной власти, уполномоченных решать вопросы охраны памятников.[4] Интересным фактом являются попытки государства разделить ответственность по охране памятников с теми, кто непосредственно занимался раскопками археологических объектов, т.е. с археологами. Согласно инструкции к Открытому листу, действующей в период 1950-80-х гг., «по окончании полевых работ все сделанные на памятнике зачистки и раскопки засыпаются или же применяются иные меры к их охране»(!?). Какие именно «меры» должен применить археолог для охраны уже разрушенного в ходе раскопок памятника, и получивший интересующий его вещевой материал? Некоторые исследователи в регионах, однако, отмечали, что многие из исследуемых ими памятников «могли бы быть замечательными музеями».[5] Так важнейший вопрос сохранения наследия превратился в решаемый попутно, «по мере сил и возможностей» теми, кто занимался совершенно другими проблемами и не имел практической заинтересованности и методологического основания искать пути сохранения того наследия, которое уже существует постфактум.
Парадоксальной можно назвать ситуацию этого периода «развитого социализма и строительства коммунизма», когда всемерное усиление пропагандистской и воспитательной работы, организованной для решения вопроса сохранения наследия совпало с началом безответственного и даже варварского отношения к археологическому наследию. Разобщенность археологической науки и музееведения достигла своего максимума. Проблема сохранения археологических памятников стала восприниматься с позиций организации так называемых «спасательных», «охранных» археологических исследований, развернувшихся в местах начавшегося гражданского строительства в 1960-1970-е годы в стране, в том числе и на Южном Урале. Такие работы проходили в предельно сжатые сроки, на максимально большой площади памятника, с единственным требованием заказчика, финансирующего проект – за один-два сезона (а иногда месяц) провести полное исследование выделенного участка, чтобы освободить место под начавшееся строительство, и вовремя представить отчет о раскопках, нужный для оправдания затраченных денежных средств. При этом происходило физическое разрушение сотен и тысяч памятников, о которых оставались лишь «воспоминания» самих исследователей в виде фотографий, чертежей, отчетов и кратких статей. Возможность реального сохранения, дальнейшего культурного использования и музеефикации исследуемого памятника даже не рассматривалась авторами таких «охранных исследований». В этих условиях археологи получили явные преимущества - появилась возможность довольно быстро наращивать источниковую базу, отрабатывать методику полевых исследований, развивать собственные научные исследования за счет полученного финансирования от строительных организаций и пр.[6] Естественно, что музеи остались в стороне от участия в таком «сохранении археологического наследия», которое взялись решать археологи. В лучшем случае, в музейные фонды поступали вещевые материалы из археологических раскопок и разведок, нередко даже без предварительной камеральной обработки и предварительной систематизации.
Развитие археологической науки, расширение географии полевых исследований, формирование региональных школ и различных направлений научного поиска в области археологии превратили ее в удел занятий избранного ученого сообщества, в какой-то мере сторонящегося реалий советской жизни. А археологические памятники стали рассматриваться как объект только их чисто научного интереса. Более того, у большей части археологов стало формироваться своеобразное потребительское отношение к археологическому наследию как к источнику удовлетворения их научных интересов, связанных с извлечением необходимой информации, причем довольно узкого характера, например, только по одной археологической культуре, одному типу памятников.[7] Музеи в этой ситуации стали рассматриваться как некий «материальный» придаток к науке, место хранения ее источниковой базы, своеобразная форма наглядной иллюстрации результатов археологических исследований в регионе.
Ситуация с археологическим наследием превратилась почти в абсурдную, когда попытки решить проблему охраны памятников укреплением нормативно-правовой базы через принятие Закона СССР «Об охране памятников истории и культуры» в 1976 году. По сути, этот закон задекларировал положение археологического памятника как объекта в высшей степени «огосударствленного», лишенного конкретного владельца, балансово-экономических и правовых характеристик. Проблема охраны памятников археологии в этих условиях превратилась в еще один пропагандистский демарш государства, который окончательно привел к разобщенности общественности, науки и государства при решении вопросов сохранения и использования наследия.
[1] Мартынов мы распоряжаемся археологическим историко-культурным наследием? // Археология Южной Сибири. Выпуск 23. Кемерово: Кузбассвузиздат, 2005, с.40-41.
[2] История и эволюция древних вещей. Сборник статей. М.:МГУ, 1994. -160 с. и др.
[3] Викторова поиск в археологии. Свердловск, 1989, с. 45-55.
[4] Михайлова -правовая охрана историко-культурного наследия России во второй половине XX века. М.: ИНИТИ-ДАНА, Закон и право, 2001. – 280 с.
[5] , Хануков вопросы охраны памятников археологии // Советская археология, 1958, №3, с.277-279.
[6] Смирнов археологического наследия России. История и проблемы. // Российская археология, 2002, № 4, с.50-59.
[7] Мартынов периода уничтожения археологических памятников степной России // Историко-культурное наследие. Памятники археологии Центральной России: охранное изучение и музеефикация (материалы научной конференции). Рязань, 1994, с.36-39.
