УДК 316.72
Донских, европейской идентичности в начале XXI века / // Актуальные проблемы социально-гуманитарного знания в контексте обеспечения национальной безопасности: материалы Международной научно-практической конференции, посвященной 60-летию создания кафедры социальных наук ВА РБ, Минск, 16 – 17 мая 2013 г.: в 2-х ч. Ч.1. / Воен. акад. Респ. Беларусь; редкол.: [и др.]. – Минск, ВА РБ. 2014. – С. 196 – 198.
Понятие идентичности приобрело необыкновенно широкое распространение в современных социально-гуманитарных науках. Это объясняется целым рядом причин:
1. Резкая интенсификация межнациональных и межкультурных контактов и взаимодействий в современном мире, пронизанном различными глобалистскими интенциями и антиглобалистским сопротивлением, которое также предполагает непосредственное и разнообразное взаимодействие субъектов. Это заставляет современного человека «эпохи текучей современности» (З. Бауман) или «второго модерна» (Ю. Хабермас) несколько раз в день давать себе и окружающим ответ о своем «самоопределении»: посредством презентации, репрезентации, идентификации и т.п. В традиционном обществе такая проблема могла годами не волновать человека.
2. Результатом «первого модерна» или классической модернизации, связанной с индустриализацией и урбанизацией общества, явилась «интерриоризация» этнокультурных особенностей человека и целых социальных групп. Образно говоря, в традиционном обществе этничность носила «экстерриториальный» характер – она была вынесена «вовне» человека через его одежду, язык, блюда местной и/или национальной кухни, традиции и т.д. В индустриальном и особенно глобальном постиндустриальном обществе все внешние отличия нивелировались. Однако, единое человечество так и не сформировалось. Этнокультурные различия ушли «вовнутрь» – «интерриоризировались» посредством механизма самоотождествления или идентификации.
3. Огромный рывок, который в последние десятилетия совершили в своем развитии социокультурные технологии, намного превзошедшие наивную пропаганду первой половины ХХ века, привели к тому, что у современного человека идентификацию как таковую стали активно культивировать и стимулировать самые разные социальные институты: от новых государств и оппозиционных политических течений до маркетинговых служб транснациональных корпораций (формирование «лояльности клиента к торговой марке»), неокультов и субкультур. Посредством воздействия на процесс идентификации оказалось возможным формировать искомый «тип человека» с необходимой моделью поведения.
В значительной степени опираясь на размышления И. Валлерстайна по поводу роли культуры в функционировании «миросистемы» можно сказать, что определенная (сознательно формируемая) идентификация также оказывается эффективным и экономичным способом поддержания жизнеспособности определенной социальной системы или группы. При этом становится возможным снизить уровень «прямого насилия» или непосредственного контроля для членов коллектива, связанных искомой общей идентификацией. И. Валлерстайн отмечает, что при формировании «миросистемы» первоначально формируются экономические основания или «скрепы», затем политические и, наконец, культурные. Однако, именно культурные особенности и общие черты являются самыми прочными и долговременными. Их положительная роль резко возрастает в периоды кризисов и системных трансформаций, когда «объективные» экономические и политические основания теряют свое значение и влияние [1, C. 185].
Идентификация, протекая преимущественно как процесс индивидуальный и психологический, черпает свои силы и образы во «внешнем» культурном феномене: идее нации, истинности религии, исконной культурной традиции и т.п., которые признаются «своими». Причем следует подчеркнуть, что в современных социально-гуманитарных науках наибольший интерес вызывает этническая идентификация. Теоретически, не менее важна социальная идентификация, но она выражается в слишком очевидном, «утилитарно-прогнозируемом» поведении человека. В то время как этнокультурная идентификация заставляет людей поступать даже в ущерб себе, но в интересах своей этнической группы (феномен «этнической экономики» отдельных диаспор).
Глобализация определила спрос на идентичность особого рода – региональную идентичность, которая должна укреплять новых «акторов» глобального мирового порядка в острой конкурентной борьбе. Закономерно, что первые шаги в этом направлении были предприняты западноевропейскими интеллектуалами, озабоченными идеологическим обоснованием Европейского Союза.
Один из самых авторитетных немецких мыслителей нашего времени Ю. Хабермас даже выделил семь признаков, образующих своеобразие европейской идентичности:
· Секуляризация;
· Приоритет государства по отношению к рынку;
· Солидарность, доминирующая над производственными достижениями;
· Скепсис в отношении техники;
· Сознание парадоксов прогресса;
· Отказ от права более сильного;
· Ориентация на сохранение мира в свете исторического опыта утрат [2, C. 48 – 49].
Сам немецкий философ признает, что его «признаки европейской идентичности» являются антитезой американской идентичности, которая во второй половине ХХ века все чаще воспринималась и позиционировалась как идентичность «западной цивилизации» как таковой. С этой точки зрения Ю. Хабермас фактически указывает на первую проблему, связанную с определением «нормативных признаков» европейской идентичности: где пролегает демаркационная линия между американской и европейской идентичностью? Обе являются феноменами «западной цивилизации», произрастают из одного исторического корня и в процессе своего развития тесно переплелись между собой.
Часть «признаков европейской идентичности» явно не являются самоочевидными ценностями для всех современных участников Европейского Союза. В частности, идея полной секуляризации вряд ли найдет поддержку в таких странах, как Италия, Польша или Ирландия. «Отказ от права более сильного» зачастую доводится до абсурда – как право разного рода меньшинств диктовать свои «правила игры» для большинства общества. Наконец, «ориентация на сохранение мира в свете исторического опыта утрат» является скорее благим пожеланием, нежели подлинной ценностью для европейских политиков. Об этом свидетельствует трагический опыт Югославии, Ирака, Афганистана, Ливии, Мали.
Удивляет, что среди «признаков европейской идентичности» Ю. Хабермас не упоминает ценность национального суверенитета, высокий статус права, демократию и права человека. Если последние три признака можно считать в равной степени как европейскими, так и американскими, то ценность национального суверенитета есть явление исключительно европейское. Достаточно сказать, что в истории Европы попытки создания общеевропейской империи были очень редкими и почти всегда неудачными. За исключением Карла Великого, все остальные «великие правители Запада» увидели крах своих империй (Карл V, Людовик XIV, Наполеон, Гитлер).
Обращает на себя внимание, что представленные Ю. Хабермасом «признаки европейской идентичности» опираются исключительно на западноевропейский культурный опыт. Здесь не учитывается не только восточноевропейская культурная традиция (преимущественно православная и славянская), но даже нет места средиземноморскому культурно-историческому опыту, который является основополагающим для западной цивилизации в целом, со всеми ее историческими и региональными вариантами.
В целом, попытка Ю. Хабермаса выделить наиболее существенные признаки европейской идентичности заслуживает самого пристального внимания. Для ученых-гуманитариев из постсоветских стран это очень интересный опыт экспликации культурных оснований для формирования региональной идентификации.
Литература:
1. Валлерстайн, И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире / И. Валлерстайн // под ред. . – СПб.: Издательство «Университетская книга», 2001. – 416 с.
2. Хабермас, Ю. Расколотый Запад / Ю. Хабермас. – М.: Издательство «Весь Мир», 2008. – 192 с.
