Концепция «множественных модерностей» и литература: проблематизация стереотипов восприятия (на материале произведений И. Тургенева и Г. Флобера)

 

 

Культурология

 

УДК: 008=161.1(051)(470)

 

Концепция «множественных модерностей» и литература:

проблематизация стереотипов восприятия

(на материале произведений И. Тургенева и Г. Флобера)

 

 

ёва

Мария Владимировна Воробьёва,

доцент кафедры философии, кандидат культурологии,

Уральский государственный экономический университет, кафедра философии

Россия, г. Екатеринбург, 620142, Белинского, 182-259,

тел. [phone], e-mail: vorobyova-

 

Аннотация

На фоне концепций «множественных модерностей», «альтернативной модернизации» и критики традиционных концепций модернизма в статье проблематизируются представления о русской литературе второй половины XIX века как философичной и западноевропейской литературе того же периода как далекой от философской проблематики на материале произведений И. Тургенева и Г. Флобера.

Ключевые слова: «множественные модерности», «альтернативная модернизация», русская литература второй половины XIX в., литература Западной Европы второй половины XIX в.

 

Приступая к раскрытию темы статьи, необходимо обозначить то, что традиционно понимается под модернизмом, а также его временные рамки и основные признаки.

В первую очередь исследователи разводят понятия модернизма и модернизации. Под модернизацией понимают процесс обновления обществ западноевропейских стран в результате утверждения капиталистического способа производства, индустриализации, урбанизации, секуляризации, научных, технических переворотов и появления национальных государств. Модернизм считается мировоззрением, порожденным модернизацией, имеющим выражение в искусстве, философии, науке и других сферах реальности. Понимаемый таким образом модернизм является итогом и одновременно сопровождением модернизации, отображающим инициированные модернизацией изменения и реакцию на них [см. 1].

Единого мнения о временных рамках модернизма нет в силу разницы подходов к его определению и потому расхождение довольно значительно – начало модернизма датируют концом XVIII – началом XIX вв., связывая модернизм с романтизмом [см. там же], говорят также о середине XIX в., сводя появление модернизма с кризисом романтизма и возникновением «декадентского» искусства [см. 2; 3]. Относительно завершения периода доминирования модернизма исследователи более единодушны, хотя единого мнения и на сей счет не существует – к примеру, некоторые питают сомнение в том, что модернизм стал фактом прошлого (вспомним Ю. Хабермаса, считающего, будто проект модерна не завершен, Э. Гидденса, видящего в постмодернизме радикализированный модернизм) [см. 3; 4]. Чаще же всего «верхнюю границу» модернизма датируют 1960-ми – началом 1970-х гг. и приурочивают к формированию нового типа мировоззрения, названного впоследствии постмодернизмом [см., напр., 5]. Мы займем умеренную позицию и обозначим временные рамки модернизма, отдавая себе отчет в условности этого, концом XVIII в., связывая модернизм с возникновением романтизма, и 1960-ми гг., временем формирования постмодернизма.

В качестве основополагающих характеристик модернизма, мы, пользуясь результатами аналитической работы, проделанной Ю. Хабермасом, ведущим линию философской рефлексии модернизма от Г. к М. Веберу и далее, приведем следующие: дифференциация сфер культуры, в частности, сфер науки, искусства, морали, разграничение их дискурсов и формирование сообществ «экспертов»; бунт против традиций, восстание против нормативности; культ будущего и установка сознания эпохи на новизну, связанную при этом с историческими истоками; отрицание стабильного и неизменного; уверенность в стремительном изменении жизни вокруг и желание схватить, зафиксировать, отчетливо выразить быстро устаревающую и обновляющуюся современность [см. 3]. Помимо того, выделяя дифференциацию дискурсов как признак модернизма, исследователи отмечают противоречивость модернизма, выступающего одновременно в роли объединяющего начала и роли разъединителя-разрушителя: модернизм способствует ослаблению разного рода границ (религиозных, идеологических, этнических, географических, классовых) и, вместе с тем, разрушает основания для самоидентификации по религиозным, идеологическим, этническим, классовым, географическим признакам [см. 1], размывает все казавшееся постоянным, незыблемым, проблематизирует саму возможность существования чего-либо устойчивого и в этом рвении обращается против себя самого (по выражению Т. Адорно, модерн – «миф, обращенный против самого себя» [2, С. 36]).

Если в точности следовать общераспространенному толкованию модернизма при попытке понять и объяснить специфику российской культуры (в данном случае нас интересует российская культура второй половины XIX в.), то состояние последней будет выглядеть следующим образом: в силу поздно начавшейся, «догоняющей», в ограниченном объеме проводившейся модернизации и едва появившемся, не созревшем модернизме как культурной подоплеке модернизации, внутри культуры остались слабо расчлененными дискурсы разных сфер, субкультуры сообществ узкоспециализированных «экспертов» не сформировалась, поэтому существуют «медиумы», базирующиеся сразу в нескольких культурных ареалах (П. Чаадаев, В. Одоевский, Л. Толстой, Ф. Достоевский, В. Розанов, В. Соловьев и др.).

Однако наряду с определениями модернизма, ставшими практически общеупотребимыми, есть их критика, высвечивающая слабые места в подходе к феномену, дополняющая то, что не было учтено, либо, при высокой степени радикальности критики, целиком ставящая под вопрос существования понятия модернизма традиционном его виде.

В этом контексте важна основательная критика традиционных воззрений на модернизм и модернизацию, представленная научной школой, возникшей в конце 1990-х гг. вокруг американского журнала «Дедал», ключевыми фигурами которой были Ш. Эйзенштадт, Й. Арнасон, П. Вагнер и др. Участники научной школы оспорили каноническую точку зрения на модернизм как идеальный проект западноевропейской культуры, обязательный для подражания и должный рано или поздно реализоваться в странах всего мира. Арнасоном и Эйзенштадтом были выдвинуты концепции «множественных модерностей» и «альтернативной модернизации», настаивающие на неправомерности сведения к одной модернизационной модели, ограниченной темпорально, географически и культурно, проходящих в разных странах процессов, отличающихся друг от друга историей, культурой, имеющих несхожие социальные структуры. Участники школы предложили видение модернизации и модернизма, альтернативные устоявшимся представлениям, утверждая, что существует не одна модерность, а множество модерностей, формирующихся в ходе приобщения к программе модернизма, предлагаемой западноевропейскими странами. Эти разные – альтернативные – модерности представляют собой варианты модернизма, соответствующие специфике стран за пределами Западной Европы и адаптированные к условиям их бытования [см. 6].

Небезынтересен в связи с темой модернизма и отношений между дискурсами анализ М. Фуко культуры Западной Европы Нового времени в работе «Воля к истине». Фуко обнаружил внутри культуры системы исключения, ставящие в принудительном порядке некоторые дискурсы «вне закона». Среди систем исключения, управляющих дискурсами, он упоминает «волю к знанию», предписывающую при получении знаний руководствоваться определенным способом действия и «оптикой» как способом смотреть на исследуемое. Наиболее сильно данная система исключения повлияла на дискурс научного знания. «Воля к знанию», по мнению Фуко, обладает свойством оказывать давление на дискурсы – в частности, дискурсы художественной литературы, экономики, уголовного права – которые вынуждены, чтобы быть хорошо фундированными, обращаться к дискурсу научного знания, искать в нем свое подтверждение и обоснование (вспомним литературу, особенно литературу натурализма, отсылающую читателя к биологии и социальной философии, экономику, апеллирующую к научным экономическим теориям, уголовное право, обращающееся к социальной теории, психологии и физиологии). В итоге выходит, что один дискурс становится над другими, отпечатывается в других дискурсах, и эти дискурсы несут на себе его следы, образуя своеобразные смеси [см. 7, С. 56-58].

На идею Фуко откликается Б. Латур, подвергший радикальной ревизии традиционные воззрения на Новое время и модернизм как пик проявления его тенденций. В интересном и шокирующем эссе «Нового времени не было» Латур вносит коррективы в представления о внутрикультурных механизмах проекта модернизма, обеспечивающих его эффективность, а именно о механизме разделения дискурсов, позиционирующимся обычно в виде одного из обязательных признаков модернизма. С точки зрения Латура, в западноевропейской культуре Нового времени существовал не один только вид практики разграничения дискурсов, а два вида противоположно направленных практик одновременно – практика критики, символического разграничения, создающая две онтологически различные зоны – зону людей (зону субъекта) и зону «нечеловеков» (зону объекта), и практика по смешиванию, созданию гибридов природы и культуры, которая замалчивалась или не замечалась участниками культурных процессов. Без практики смешивания не было бы материала у практики очищения, а без практики очищения была бы замедлена или находилась под запретом практика смешивания. Кроме того, Латур говорит о существовании нововременной «Конституции» (сравнимой с общественным договором Ж.-Ж. Руссо, эпистемой М. Фуко, парадигмой Т. Куна), оговаривающей присутствие обоих механизмов, принципы их работы и дающей определенные гарантии, которые обеспечивают бесперебойную работу механизмов. Это гарантии следующие: гарантия существования конструируемой природы так, как если бы она не конструировалась; гарантия существования неконструируемого общества так, как если бы оно конструировалось; гарантия раздельного существовании природы и общества, отъединения работы по очищению от работы по медиации; гарантия того, что природа и общество – творение Бога, одновременно с этим, что оно творение самого человека [см. 8, С. 94-100]. Несмотря на эффективность работы обоих механизмов на протяжении сравнительно долгого периода, наступило время, когда число гибридов увеличилось настолько, что механизм критики перестал справляться с символическим очищением, и гибриды сделались настолько заметными, что игнорировать их перестало быть возможным. Такое положение породило кризис проекта Нового времени. Для нас в концепции Бруно Латура значимым представляется то, что он, показывая условность нововременной «Конституции», проводит тезис об искусственности деления единого поля культуры на дискурсы и о том, что в реальности культуры дискурсы не только разделялись, но постоянно смешивались, возникало большое число «гибридов», каких условно можно назвать медиумами.

Критика упомянутых исследователей в адрес общераспространенных представлений о модернизме позволяет иначе взглянуть на российскую культуру, и, в частности, русскую литературу второй половины XIX в., проанализировать ее, исходя из иных воззрений на модернизм.

Во-первых, концепции «множественных модерностей» и «альтернативной модернизации» позволяют увидеть в российском модернизме и связанной с ним модернизации не недоразвитость, а специфическую версию модерна. В качестве небезынтересной параллели приведем рассуждения исследователя Поля Блоккера относительно особенностей модернизации стран Центральной и Восточной Европы [см. 9]. Блоккер сталкивает между собой две противоположных позиции, в одной из которых модернизация стран Центральной и Восточной Европы расценивается как усвоение привнесенных извне (из Западной Европы) идей, ценностей, принципов, норм и практик, а другая настаивает на том, что модернизация проходила в обозначенном регионе весьма специфично и представляла собой «либо уклонение от установленных на Западе норм, либо ряд систематических уступок давлению модернизации при сохранении глубинных старых привычек» [9]. Блоккер подвергает критике оба подхода, показывая на исторических примерах ограниченность каждого из них, призывает к иному взгляду на модернизационные процессы внутри стран Центральной и Восточной Европы, совмещающему достоинства обеих позиций, близкому к пониманию модернизации как «множественной модернизации». Блоккер говорит о наличии разноуровневых моделей модернизации и большом разбросе вариантов модернизма в изучаемом им регионе, о прерывистом характере модернизации, модернизации как процессе, навязываемом разного рода центрами власти. Весьма любопытно наблюдение Блоккера о разнородности содержания модернизма и следствиях, к которым приводит усвоение противоречивых модернистских посылов в странах Центральной и Восточной Европы. Ведь модернизм, вместе с идеями либерализма, оперирующими понятиями «прогресс», «свобода», «независимость», «терпимость» и проч., содержал идеи романтизма относительно индивидуальности и высокой ее ценности, большого значения самопознания, самопонимания, самоидентификации, обращаясь за этим к национальным корням. Исследователь высказывает точку зрения, согласно какой национализм был «аллергической» реакцией на «крайний релятивизм, материализм и расшатывание всех основ в западном проекте модернизации: взамен предлагались “незамутненный” взгляд на вещи и “самостоятельный” путь развития, который в глазах приверженцев мог выглядеть и как самая совершенная форма модернизации» [9].

Выводы Поля Блоккера по поводу модернизации, проходившей в Центральной и Восточной Европе, кажутся в некоторых отношениях справедливыми и для России. Они напоминают о прерывистом характере российской модернизации, о том, что последняя обычно проводилась «сверху», исходила от государственной власти, на разных уровнях общества проходила с неодинаковой скоростью и эффективностью (к примеру, модернизация в крестьянском слое, слое дворянской аристократии и слое нарождающейся русской буржуазии протекала с разной скоростью и разными последствиями) [см., например, 10]. Любопытно, что в российских условиях национализм в изводе славянофильства мог быть ответной реакцией на модернизацию и модернизм, послужившие стимулом поиска историко-культурных истоков.

Во-вторых, версия иначе понимаемого модернизма проблематизирует толкование культуры Западной Европы эпохи модернизма в целом, согласно которому последней свойственно четкое деление дискурсов и культурных сфер без их смешивания и пересечения, и, конкретно, отделение сферы литературы от сферы философии. Очевидно, что подобное видение страдает излишним схематизмом и не учитывает реалий культуры, а именно не берет во внимание культурные стили внутри эпохи модернизма – например, стиль романтизма, тяготевшего к нарушению границ между культурными областями, видами и жанрами искусства и способствовавшему возникновению «пограничных» фигур-медиумов и межвидовых гибридов. Хрестоматийные образцы этого – Э. , писатель, композитор и дирижер, олитературивание музыки в жанрах романса, баллады, песни у Ф. Шуберта, Р. Шумана, Ф. Мендельсона, явное присутствие философичности в литературе раннего романтизма. Искусство, философия второй половины XIX в. и рубежа XIX-XX вв. также тяготели к выходу за границы своих дискурсов, гибридизации, созданию продуктов на границах дискурсов: таковы романы Э. Золя (в особенности «Естественная и социальная история одного семейства в эпоху Второй империи»), скрещивающие литературный и научный (социологический, естественнонаучный) дискурсы, сплавы разных видов искусств друг с другом – цвет в поэзии А. Рембо, графика в поэзии Г. Аполлинера и. т. п. Все это свидетельствует о присутствии противоречий внутри модернизма, выразившиеся в тенденции к дроблению дискурсов, размежеванию смысловых полей и одновременно к соединению, объединению, созданию «гибридов», в общем-то, отчасти подтверждая социально-философскую концепцию Б. Латура об эксплуатации Новым временем и модернизмом как пиком его развития сразу двух видов кардинально различающихся практик.

С другой стороны, обращаясь к российской культуре, мы также находим привычные стереотипы восприятия, вероятно, нуждающиеся в коррекции. Подобным стереотипом выступает философичность, понимаемая как сращенность философского и литературного дискурсов, настойчиво приписываемая русской литературе XIX в. (равно как литературность русской философии, о чем вполне серьезно утверждается до сих пор [см. 11, С. 155-156]), объясняемая, в зависимости от позиции исследователей, то отсталостью российской культуры, то ее уникальными особенностями. Думается, что обе позиции максималистичны и нуждаются в сглаживании их крайностей третьей. Памятуя о выводах П. Блоккера относительно модернизма и модернизации в странах Центральной и Восточной Европы, учитывая критику традиционных взглядов на модернизм, мы склонны сделать вывод, что российский вариант модернизма и модернизации отличается от западного варианта, представляя собой одно из реализаций «множественной модерности», и в то же время близок пониманию модернизма, возникшему на основе ревизии традиционных представлений. Убедительная критика традиционных взглядов на модернизм указывает, что внутри западноевропейской культуры происходило смешивание различных дискурсов, и конкретно, дискурсов философии и литературы, а также помогает понять, что в случае с российской культурой было бы осторожнее не считать смешение дискурсов неповторимой ее особенностью. Мы попытаемся проиллюстрировать данный тезис, сравнивая между собой российскую и западноевропейскую литературу второй половины XIX в. на материале произведений И. Тургенева и Г. Флобера. Выбор был остановлен на конкретно этих писателях, поскольку оба они являются писателями первого ряда, считающимися репрезентантами национальных литератур, оба жили примерно в одном временном интервале, а проблематика и темы творчества демонстрируют сходство.

Прежде чем приступить к сопоставлению творчества И. Тургенева и Г. Флобера, необходимо определиться с содержанием философской проблематики. Будем считать, что к философской относится этическая, аксиологическая, гносеологическая проблематика, к философским вопросам причислим мировоззренческие, социально-философские, историко-философские и религиозно-философские. Исходя из этого, мы рассмотрели несколько ключевых произведений И. Тургенева и Г. Флобера на предмет наличия философской проблематики в их текстах. У Г. Флобера взяты романы «Госпожа Бовари», «Воспитание чувств», «Бувар и Пекюше», повести, рассказы и эссе «Простая душа», «Ноябрь», «Мемуары безумца», «Агонии», «Вечерние этюды», «Дневник». У И. Тургенева – романы «Отцы и дети», «Дворянское гнездо», «Рудин», «Накануне», «Новь», «Дым», повести «Дневник лишнего человека», «Ася», «Муму» и «Гамлет Щигровского уезда».

Анализ творчества Г. Флобера выявляет философскую проблематику в нескольких ее аспектах. Во-первых, присутствует социально-философский аспект, что отражается в романах «Госпожа Бовари» и «Воспитание чувств» [см. 12; 13], выстраивающих модель общественного устройства, показывающих слабые места и недостатки последнего. Общественное устройство изображается Флобером критически. В частности, Флобер выводит в своих произведениях героев, которые воспитаны так, что у них отсутствует умение определить собственные стремления, применять таланты и энергию в конструктивных целях, которых полученное воспитание и среда толкают к праздности или неплодотворным занятиям. Общей чертой персонажей наиболее известных произведений Г. Флобера можно назвать неприкаянность, невостребованность – такими предстают главные герои романов «Воспитание чувств» и «Госпожа Бовари» Фредерик Моро, Эмма Бовари, своеобразные «лишние люди» литературы Западной Европы второй половины XIX в. В рамках социально-философской проблематики также располагается тема «маленького человека», присутствующая в рассказе «Простая душа» [см. 14], где образ главной героини раскрыт в гуманистическом плане, а общество в виде непосредственного окружения персонажа изображено сатирически. Во-вторых, тексты Флобера содержат историко-философский аспект философской проблематики (романы «Бувар и Пекюше» и «Воспитание чувств» [см. 15; 13]). В них проблематизируются попытки изменения и ускорения исторического развития общества посредством революции. Флобер, осмысляя революцию и ее социальные последствия, приходит к выводу об исторической бесплодности революции из-за сравнительно быстрого наступления реакции после краткого периода либерализации, об антигуманистической направленности революции по причине ущерба, наносимому социуму и людям. В-третьих, религиозно-философский аспект философской проблематики имеет место в романах «Госпожа Бовари», «Бувар и Пекюше» [см. 12; 15], заметках «Вечерние этюды» и «Агонии» [см. 16; 17] и он довольно весом для содержания текстов Флобера. Данный аспект предстает разнопланово, начиная с критического изображения священнослужителей и завершая критикой священных текстов христианства, догматов католической церкви и христианской философии, критикой основ христианской религии в католической ее ветви. Наконец, заметное место у Флобера занимает гносеологический аспект философской проблематики, создающий в романе «Бувар и Пекюше» главную линию смысловой напряженности [см. 15]. Гносеологический аспект раскрывается двояко – в виде критики европейской науки и, в конечном счете, критики самой возможности познания. Сюжет романа «Бувар и Пекюше» состоит в том, что его главные герои последовательно перебирают несколько родов занятий (земледелие, садоводство, консервирование, анатомия, археология, история, литература, медицина, спиритизм, гимнастика, педагогика, ветеринария, философия, религия), однако терпят неудачу и разочаровываются в каждом. Причина кроется в том, что при освоении занятий применяется современный героям научный подход, оказывающийся слишком несовершенным и потому не приносящим ожидаемого результата. А поскольку единственным инструментом познания и освоения окружающего мира для героев романа «Бувар и Пекюше» оказывается наука, то сама возможность познания чего-либо ставится под сомнение. Таким образом, позиция Флобера состоит в гносеологическом скептицизме.

Помимо того, стоит отметить, что аксиологический и мировоззренческий аспекты философской проблематики фигурируют в произведениях «Мемуары безумца», «Агонии», «Вечерние этюды», «Дневник», «Ноябрь» [см. 18; 17; 16; 19; 20], где поднимаются вопросы жизни и смерти, смысла существования, моральных ценностей, любви и ненависти, свободы и несвободы.

Изучение текстов И. Тургенева на предмет обнаружения философской проблематики показывает, что наиболее фундаментальной ее составляющей (и ощутимой составляющей творчества в целом) выступает социально-философский аспект. Писательскому наследию Тургенева характерен интерес к «маленькому» человеку, анализ разных слоев российского общества и создание целой галереи персонажей – «лишних людей», что продолжило традицию, идущую от А. Пушкина, Н. Гоголя, М. Лермонтова. Кроме того, в этом прослеживаются смысловые параллели с творчеством Г. Флобера. Тургенев, как и Флобер, подходит к обществу критически. В персонажах, относящихся к типу «лишних» и «маленьких» людей, наиболее сильно проявляется критика социума, способствующего созданию людей подобного типа и не могущего найти им никакого применения. Тип «лишнего человека» у Тургенева повторяется от романа к роману, от повести к повести, героев с трагическими судьбами оказывается немало (Евгений Базаров, роман «Отцы и дети»; Дмитрий Рудин, роман «Рудин»; Алексей Нежданов, роман «Новь»; главный герой повести «Гамлет Щигровского уезда», отчасти Гагин из повести «Ася» и, конечно, Чулкатурин из повести «Дневник лишнего человека» [см. 21; 22; 23; 24; 25; 26]). Вероятно, таким образом Тургенев стремился продемонстрировать неэффективность работы механизмов социализации и адаптации личности в российском обществе. Социально-философская проблематика, касающаяся общественного устройства, отразилась также в прямой критике общественных нравов, далеких от гуманизма, уважения к человеку, осознания ценности человеческой личности (повесть «Муму» [см. 27]), в показе значительного социального расслоения (романы «Рудин», «Отцы и дети», «Новь», «Дым», повесть «Муму» [см. 22; 21; 23; 28; 27]), в критике высших слоев русского общества (романы «Рудин», «Дым», «Новь» [см. 22; 28; 23]). Вторым по значимости в изученных произведениях Тургенева мы назовем историко-философский аспект философской проблематики, наличие которого можно увидеть в романе «Накануне» [см. 29], где речь идет о суверенитете нации и ценности свободы, романе «Отцы и дети» [см. 21], поднимающим через демонстрацию несхожести и конфликта поколений проблему исторической традиции, ее прерывности и сложностей, рождаемых прерыванием традиции; в романе «Новь» [см. 23], показывающим, что несовершенное, имеющее множество пагубных изъянов общество тяготеет к сохранению status quo. Любопытна параллель во взглядах Тургенева и Флобера на революции и бунты: Тургенев тоже оспаривает способность бунтов против власти разрешать общественные проблемы (роман «Новь», см. там же). Еще один аспект философской проблематики – ценностно-мировоззренческий – есть в романах «Отцы и дети», «Накануне», «Новь», «Дворянское гнездо», повестях «Ася», «Дневник лишнего человека», [см. 21; 29; 23; 30; 25; 26] в виде рассуждений героев о смысле жизни, о том, что именно должно составить ее смысл, а также о призвании, счастье, любви, свободе.

Сравнив творчество русского и французского писателей, заключаем, что их произведения роднит интерес к внутреннему миру человека, стремление познать и выявить особенности современного им типа личности, влияние конкретного социума и исторической эпохи на формирование типа личности. Обоим присуща склонность к социальной критике, оба демонстрируют внимание к мировоззренческим, гносеологическим, этическим, аксиологическим проблемам. В литературе Западной Европы второй половины XIX в., в частности, произведениях Г. Флобера, обсуждаются вопросы истории, социальной философии, морали, религии, соответственно, присутствует философская проблематика. В произведениях И. Тургенева также присутствует философская проблематика в нескольких аспектах. Но при этом, сравнивая между собой произведения И. Тургенева и Г. Флобера, можно затрудниться с определением того, в творчестве какого писателя, русского или французского, шире и масштабнее представлена искомая проблематика. В зависимости от критериев оценки (учет количественных или качественных аспектов), вывод о философичности русской литературы в сопоставлении с западноевропейской литературой способен получиться неожиданным и отличающимся от традиционного. Философичность русской литературы, понимаемая как сращенность в ней литературного и философского дискурсов, стоит отойти от творчества писателей, чьи произведения больше соответствуют представлениям о философичности, кажется небесспорной. Исследовательская позиция во многом зависит, даже определяется материалом исследования. Если брать в расчет исключительно творчество В. Одоевского, Ф. Достоевского, Л. Толстого, А. Белого, то, пожалуй, представится, будто философичность российской литературы не нуждается в доказательствах. Однако если обратиться к другим писателям, например, И. Тургеневу, А. Чехову, Н. Помяловскому, И. Бунину, А. Куприну, то картина перестанет быть однозначно ясной. В их творчестве литературный дискурс не столь тесно соседствует с философским, хотя философская проблематика присутствует. Философичность русской литературы XIX в. – скорее устойчивая тенденция, нежели качество, присущее всем без исключения произведениям литературы того периода и творчеству всех писателей. Представляется, что общим качеством русской и западноевропейской литературы второй половины XIX в. выступает тяга к образованию гибридов литературного и философского дискурсов, обостренное внимание к мировоззренческим, социально-философским, этическим, аксиологическим вопросам, различия состоят лишь в мере проявленности этого внимания.

Таким образом, два тезиса – о философичности русской литературы второй половины XIX в., выводимой из тезиса о смешивания дискурсов как отличительном признаке российской культуры, и разделенности дискурсов, следовательно, отсутствия философской проблематики и философского дискурса в западноевропейской литературе второй половины XIX в. – после их пересмотра стоит в определенной мере скорректировать.

 

Литература

 

1. Модерн, постмодерн и город [Электрон. ресурс] // Логос. 2002. 3-4. URL: http://magazines.russ.ru/logos/2002/3/kuk-pr.html (дата обращения: 17.01.2016).

2. Адорно теория. М., 2001. 527 с.

3. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. 4. С. 40-53.

4. «Критическая теория позднего модерна» Энтони Гидденса // Социологический журнал. 2001. 1. С. 44-74.

5. Прощай, модернизм! [Электрон. ресурс] // Terra Incognita. 1997. 6. URL: http://www.terraincognita.in.ua/ti6/6ru.html (дата обращения: 17.01.2016).

6. Мартьянов модерн или «множество»? // Полис. 2010. 6. С. 41-53.

7. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., 1996. 448 с.

8. Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии. СПб., 2006. 240 с.

9. Сталкиваясь с модернизацией: открытость и закрытость другой Европы [Электрон. ресурс] // НЛО. 2009. 100. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2009/100/po3-pr.html (дата обращения: 17.01.2016).

10. Герасимов делается другая Россия: модернизация и ее симулякры // Неприкосновенный запас. 2010. 6 (74). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2010/6/ge15.html (дата обращения: 17.01.2016).

11. Гиренок мыслить иначе. М., 2010. 235 с.

12. Госпожа Бовари. Свердловск, 1986. 320 с.

13. Воспитание чувств. М., 1989. 399 с.

14. Простая душа // Собрание сочинений: в 4 т. Т. 4. М., 1971. С. 35-68.

15. Бувар и Пекюше // Собрание сочинений: в 4 т. Т. 4. М., 1971. С. 105-394.

16. Вечерние этюды. [Электрон. ресурс] М., 2009. URL: http://libatriam.net/read/508792/0/ (дата обращения: 17.01.2016).

17. Агонии. [Электрон. ресурс] М., 2009. URL: http://libatriam.net/read/508792/0/ (дата обращения: 17.01.2016).

18. Мемуары безумца. [Электрон. ресурс] М., 2009. URL: http://libatriam.net/read/508792/0/ (дата обращения: 17.01.2016).

19. Дневник. [Электрон. ресурс] М., 2009. URL: http://libatriam.net/read/508792/0/ (дата обращения: 17.01.2016).

20. Ноябрь. [Электрон. ресурс] М., 2009. URL: http://libatriam.net/read/508792/0/ (дата обращения: 17.01.2016).

21. Тургенев и дети // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 2. М., 1968. С. 313-505.

22. Тургенев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. М., 1968. С. 439-563.

23. Тургенев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 3. М., 1968. С. 173-438.

24.Тургенев Щигровского уезда // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. М., 1968. С. 252-276.

25. Тургенев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 4. М., 1968. С. 368-413.

26. Тургенев лишнего человека // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 4. М., 1968. С. 32-80.

27. Тургенев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. М., 1968. С. 363-389.

28. Тургенев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 3. М., 1968. С. 5-172.

29. Тургенев // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 2. М., 1968. С. 163-312.

30. Тургенев гнездо // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 2. М., 1968. С.5-162.