Иосиф Васильевич Трофимов
хабилитированный доктор филологии,
профессор Даугавпилсского университета,
Даугавпилс, Латвия
Социально-психологический портрет
старовера в творчестве
1860-х годов
Приезд в Ригу в 1862-м году с целью изучения состояния народного образования в Гребенщиковской староверческой общине и публикация отчета об этой поездке явились предметом постоянного интереса , о чем писал C.Журавлев:
«В длительных беседах с в деревянном домике на улице Межотнес в начале 1980-х годов мы не раз упоминали имя русского писателя Николая Семеновича Лескова. Иван Никифорович вспоминал, что староверы Москачки многие годы хранили память о посещении писателем Риги, Гребенщиковской общины, о том, что он жил в доме купца Ионы Тузова (теперь в том месте берет начало Бауский мост).
В моем архиве бережно хранится рукопись, сделанная рукой Заволоко, - конспект книги А.Лескова, посвященной его отцу-писателю. Руководитель кружка ревнителей русской старины выписал то, что относится к рижским дням в жизни писателя. Иван Никифорович считал эту тему очень важной для рижских староверов, считал необходимым изучать ее глубже, подготовить публикацию» [1].
Однако в Собрании сочинений в одиннадцати томах (Москва, 1956 – 1958) эта тема практически не была даже поставлена. Докладная записка в Министерство просвещения «О раскольниках г. Риги, преимущественно в отношении к школам», впервые опубликованная брошюрой для служебного пользования в количестве 60 экз. (СПб., 1863), оставалась по-прежнему недоступной для широкого круга читателей, что делало изучение вопроса о взаимоотношениях писателя с рижскими староверами крайне затруднительным. Републикация этого документа в двух номерах «Златоструя» с комментариями Ю.Сидякова могла бы способствовать активной работе над его содержанием, но тут помешали многочисленные купюры, объясняемые тактическими соображениями. По этому поводу редакция альманаха сочла нужным объясниться: «В настоящем издании текст записки Лескова печатается с сокращениями. Выпущенными оказались фрагменты, малоинтересные современному читателю. Кроме того, редакция сочла необходимым опустить чрезмерно резкие описания, искажающие, по нашему мнению, действительность» [2].
Издание Полного собрания сочинений в 30-ти томах, начатое в 1996 году, сделало ранее неизвестные материалы доступными, а тему «Лесков и староверие» открытой. Литературоведы не замедлили этим воспользоваться, свидетельством чему может служить статья Н.Морозовой «Старообрядчество в оценке » [3]. Но Н.Морозова могла воспользоваться материалами, опубликованными только в первых трех томах Полного собрания сочинений . На сегодняшний день творчество писателя представлено уже значительно шире, в оборот введены новые материалы, посвященные староверам, так что тема нуждается и долго будет нуждаться в постоянном внимании как историков, так и литературоведов.
Что мы можем сегодня прочесть в восьми томах этого Собрания сочинений кроме упоминавшейся выше докладной записки «О раскольниках г. Риги, преимущественно в отношении к школам»? Заметку «Раскольничьи школы», опубликованную впервые в журнале «Библиотека для чтения» (1863, №5). Затем последовали: «С людьми древлего благочестия» («Библиотека для чтения». 1863, № 11. В конце года очерк вышел отдельным изданием; «Два мнения по вопросу о браках» («Библиотека для чтения». 1863, № 11); заметка «Старообрядцы как соревнователи просвещения» (газета «Северная пчела», 1863, 19 сент.) и обращение «Рижским беспоповцам» («Северная пчела», 1863, 29 дек.).
На этом тема раскола и положения русских школ в староверческой среде г. Риги не была закрыта. В 1869 г. в газете «Биржевые ведомости» был напечатан цикл из 4-х статей «Искание школ старообрядцами», построенный на материале, собранном во время поездки в Псков и Ригу. К тому же, в этой же газете анонимно печатались статьи о расколе, помещенные в ее верхних столбцах под рубрикой: Санкт-Петербург, такого-то числа (не менее шести статей). Принадлежность этих статей Лескову сейчас не вызывает сомнения.
Но кроме публицистики Лескова огромный интерес представляет и его беллетристика, где с неизменным сочувствием изображается тип старовера, человека древлего благочестия.
Интерес к староверу как социально-психологическому типу в творчестве обусловлен, по словам Н.Морозовой, «как субъективно-личными, так и объективными причинами» [3], иначе, ранними впечатлениями детства и профессиональным интересом журналиста. Хотя, по-видимому, и второе обстоятельство обусловлено первым. В цикле статей «С людьми древлего благочестия» Лесков писал: «Гостомельские хутора, на которых я родился и вырос, со всех сторон окружены большими раскольничьими селениями. Тут есть и поповщина и беспоповщина разных согласий и даже две деревни христовщины (Большая Колчева и Малая Колчева, из которых лет около двенадцати, по распоряжению тогдашнего правительства, производились бесчисленные выселения на Кавказ и в Закавказье. Это ужасное время имело сильное влияние на мою душу, тогда еще очень молодую и очень впечатлительную. Я полюбил раскольников, что называется, всем сердцем и сочувствовал им безгранично» [4, т. 3, с. 568].
Житейские наблюдения и впечатления нашли отражение, в первую очередь, в художественных произведениях писателя. Уже в первых опубликованных рассказах эпизодически появляется образ старовера. Так, например, в рассказе «Разбойник» среди спутников повествователя («Ехали мы к Макарию на ярморку…» – [4, т. 1, с. 121]) оказывается и «человек лет сорока, с лицом, заросшим черными волосами до самых глаз. Над глазами волосы у него были подстрижены и придавали ему типический вид русского сектанта. Впрочем, он и сам говорил, что живет «по древлему благочестию». Он смеялся над выходками своего товарища как будто нехотя и сбивал все больше на ученый разговор насчет писания и нравственности. Гвоздиков звал его «желтоглазым тюленем» [4, т. 1, с. 122].
Рассказ «В тарантасе», который служит продолжением предыдущего, дает образ старовера уже в ситуации:
– Ишь, собака, опять спит! Это ему все с древлего благочестия так приваливает, - сказал Гвоздиков и схватил его за нос. – Я вот тебе нос-то оторву, в моленную и не пустят, скажут, закон, видно, нарушил.
– Полно дурачиться, – отвечал терпеливый сорокалетний молодец. – Чай, не махонький ты! [4, т. 1, с. 132] (1, 132).
А позже у этого «молодца» и имя появляется, Анфалов, и он становится в центр повествования как рассказчик легенды:
– Извольте видеть, – начал Анфалов, – в древние еще времена, вскоре после Христова вознесения, когда по всей земле процветало древлее благочестие, ходил по миру странник. Ходил он из города в город, из деревни в деревню и поучал народ на Божие угождение, чтоб жить, значит, по-Божеству, как Бог повелел. [4, т. 1, с. 136].
Легенда, приведенная Лесковым, интересна уже сама по себе, но не она нас сейчас интересует. Пока что следует присмотреться к тому, как формируется словесный образ человека «древлего благочестия», на что обращает внимание писатель.
Во-первых, «типический вид русского сектанта», внешность.
Во-вторых, сдержанность в проявлении чувств и вместе с тем дипломатичность, своего рода толерантность. Шутки приятеля его не развлекают, но все-таки смеялся «как будто нехотя». «Ученый разговор» ближе и по сердцу, и по уму.
В-третьих, важным представляется и характерное определение собственно рассказчика: «терпеливый».
В-четвертых, обращает на себя внимание и вполне доброжелательное отношение спутников к староверу. Добродушное подтрунивание приятеля, прозвище и прочее лишено какой-либо враждебности. А легенда, рассказанная Анфаловым, была выслушана не просто вежливо, но и с сочувствием. Как замечает Лесков, «Рассказ на всех произвел довольно сильное впечатление; все молчали» [4, т. 1, с. 138].
О хорошем знании вероучения, быта и психологии старовера говорит и использовании архаической формы «люди древлего благочестия». Странным выглядит комментарий к этому рассказу : «Более употребительное выражение – древнее благочестие, однако Лесков использовал обычно эту форму» [4, т. 1, с. 701], что говорит о совершенном незнании специфики староверия.
В русской литературе до 1860-х годов образ старовера оставался все еще исключительным явлением. А если и появлялся временами, то с откровенно выраженной тенденциозной направленностью. Не избежал этого и , введя в поэме «Кому на Руси жить хорошо» памятный образ «старообрядки злющей» [5].
Профессионально в середине 19 века вопросами староверия занимался лишь Павел Иванович Мельников-Печерский, автор эпических романов о Заволжье «В лесах» (1871–1884) и «На горах» (1875–1881). Но как член-корреспондент Археографической комиссии он писал о расколе с начала 1840-х годов, а с 1847 г. служил чиновником по особым поручениям при нижегородском генерал-губернаторе и непосредственно лично был проводником правительственной политики в царствование Николая 1, сводившейся к жестокому «увещеванию» староверов, которое обычно завершалось разорением заволжских скитов.
Когда в начале 1860-х годов Лесков обратился с письмом к министру просвещения , в котором предложил свои услуги по ознакомлению с постановкой образования в староверческой среде, он, естественно, знал о трудах , и понимал, что его авторитет как историка и этнографа раскола велик. Но счел нужным внести в представления о староверии и свои наблюдения, оценки и, как нам представляется, более глубокое понимание трагедии русской истории. С этого, собственно, и начинается профессиональный интерес Лескова к проблемам староверия.
Результатом поездки в Ригу с целью ознакомления, как поставлено дело народного образования в Гребенщиковской общине, явилось составление докладной записки, о которой сказано выше. Но для того, чтобы пробудить общественное мнение в интересующем Лескова направлении, им было написано множество статей и очерков о староверии и староверах, опубликованных в разного рода изданиях.
С 1863 по 1869 год, в либеральное царствование Александра II, в изобилии печаталась литература о расколе и сектантстве. Знакомство с нею утвердило писателя в мысли, что причина расхождения господствующей синодальной церкви и староверов состоит в малограмотности и невежестве последних.
Трудно сказать, насколько этот вывод был продиктован общественной конъюнктурой, так как объективный смысл публицистики Лескова говорит скорее об исключительной тяге староверов как к духовному просвещению (это в первую очередь!), так и к светскому образованию. 11 апреля 1869 г. в передовой статье «Биржевых ведомостей» он писал: «Во многих полосах России раскольники едва ли не поголовно умеют читать, чего о православных, живущих с ними по соседству, и помыслить нельзя» [4, т. 6, с. 502].
Вывод, сформулированный Лесковым в результате непосредственного знакомства с жизнью старообрядчества, его историей, архивными документами, в которых раскрывалась потрясающая драма искания староверами школ, в которых не насиловали бы их совесть, звучит как похвальный лист: «Мы убаюкивали себя, что раскольники невежды, а их литература оказалась между тем богаче нашей; мы укрывались за правительством, надеялись на его силу, а эта сила привела нас к тому, что раскольники скрывались и бегали, притворялись православными и втайне пропагандировали раскол, когда им приходилось тяжело». И далее: «В развитии-то мы никогда не уступали раскольникам, которые и страдают собственно отсутствием развития. Но по части эрудиции были слабее их…» [4, т. 6, с. 453].
«Отсутствие развития» не могло не привести к серьезной деформации общественных отношений в староверческой среде. После закрытия школы в Гребенщиковской общине в 1832 г. «…двенадцатилетние и даже десятилетние русские девочки начинают во весь развал заниматься проституциею; проезд по форштату затрудняется массою ворующих мальчиков; дети устраивают воровские артели» [4, т. 3, с. 398] и пр. Лесков рисует настолько неприглядную картину «деградации» староверов, что при первой за долгие годы перепечатке докладной записки в рижском староверческом альманахе «Златоструй» (1991, № 1, 2) не обошлось без многочисленных купюр (не менее 34-х), составивших в общей сложности около 1/3 всего текста.
Но вопрос об «искажении действительности» великим русским писателем, 175-летие которого отмечается 16 февраля 2006 года, по меньшей мере спорен, и неудивительно, что побуждает обратиться в первую очередь к этим «искажениям», тем более, что , автор вступительной заметки к этой публикации справедливо замечает: «В основном записка написана в защиту старообрядцев» [2].
И от себя здесь добавим: нигде Лесков не говорит, что староверы сами виноваты в падении нравов. А если что-либо и вызывало у писателя осуждение, то староверам не мешало бы эти осуждения и выслушать. Не всегда взгляд со стороны настолько враждебен, что его не следует принимать во внимание. Да необходимо еще учитывать, что со временем этот взгляд на староверов у Лескова существенно менялся в лучшую сторону, о чем говорят его более поздние произведения, и в первую очередь повесть «Запечатленный ангел».
Не следует упускать из поля зрения и то обстоятельство, что записка Лескова – закрытого, служебного характера и составлена с учетом правительственного мнения, которое существенно отличалось от общественного. Обращаясь непосредственно к общественности в газетных и журнальных публикациях, Лесков сам вносил определенного рода поправки.
в комментариях к первому письму к редактору журнала «Библиотека для чтения», озаглавленному «С людьми древлего благочестия» пишет: «В «письмах» о старообрядчестве отразился характерный взгляд на это явление русской истории: очень заинтересованный, глубоко сочувственный, что связано еще с детскими впечатлениями, и в то же время нескрываемо насмешливый. Однако не следует забывать, что как бы ни был насмешлив и даже язвителен в адрес старообрядцев Лесков, раскол русской церкви (и, неизбежно, общества) он воспринимал и понимал как историческую трагедию русского народа» [4, т. 3, с. 707–708].
И здесь не помешало бы добавить, что в известной мере «насмешливое» и «язвительное» отношение Лескова к староверию извиняет то обстоятельство, что он в принципе был «насмешлив» и «язвителен» практически ко всем явлениям русской жизни. Если вспомнить некоторые его оценки синодального православия, то на фоне их какие-либо сатирические замечания в адрес староверов можно было бы счесть и комплиментарными.
На данном этапе вчитывания и перечитывания Лескова нас интересует лишь социально-психологический облик старовера, воспроизводимый писателем. Естественно, что это воспроизведение в определенной мере не может не быть субъективным, и, с точки зрения старовера, даже «искажающим действительность». Однако, заметим, вместе с тем оно не может не быть нравственно очищающим, как любого рода критическая позиция благожелательно настроенного человека. А Лесков, в этом уже можно не сомневаться, в отношении к староверам был настроен более чем благожелательно.
Приступая к составлению Записки, Лесков выражает так называемое «общее место» писателей, занимавшихся «историей раскола и сочинениями по части его обличения» – «раскол есть религиозное заблуждение», раскол составлял «оппозицию к административным реформам» [4, т. 3, с. 482], что находило выражение в «озлоблении части народа против духовенства». Отношение Лескова к этому «общему мнению» выражено вполне конкретно: «У каждого барана была своя фантазия» [4, т. 3, с. 482].
Потом пришло время, когда возникла потребность «возвести раскол на степень политической партии» [4, т. 3, с. 483]. И здесь Лесков не скрывает своей иронии: «Они не только смеялись над узостью горизонта людей, изъяснявших раскол одним религиозным упрямством, но выясняли в расколе весьма сильные политические тенденции и, насколько им позволяли обстоятельства, убеждали общество искать у раскола доверия и дорожить им, как бесценным оружием» [4, т. 3, с. 483]. Две партии в споре о том, кто вернее понимает раскол, представляли с одной стороны Мельников, с другой – Щапов [4, т. 3, с. 486–487].
Нельзя сказать, что ироническое отношение Лескова к оппозиционной точке зрения говорит о его одобрении официальной, хотя, взявшись за исполнение поручения Министерства просвещения, не может не разделять его озабоченности. Так, например, он считает, что Мельников судит о характере отношений староверов к православию «весьма правильно». И той и другой позиции Лесков противопоставляет опытное знание: «Вследствие особенно выгодных условий, в которых я прожил минувшее лето в самой лучшей и самой благоустроенной раскольничьей общине, в Остзейском крае, я имел возможность близко познакомиться с домашнею жизнью раскольников, их общинным управлением, общественным хозяйством и церковным, монастырским уставом» [4, т. 3, с. 484]. И это обстоятельство позволяет правдиво рассказать о том, «как живут люди древнего (так!) благочестия» [4, т. 3, с. 486].
В 1869 г. о жизни людей древлего благочестия Лесков будет выражаться с большим пафосом: «… русские старообрядцы, указывая на рижскую общину, представляют себе эту общину идеалом всестороннего благоустройства и желанной свободы» [4, т. 6, с. 333]. И вопрос об искании староверами образования также получит дополнительные аргументы: «Русский раскол давно ищет средств учить своих детей, не смущая их детской совести религиозными противоречиями. Русский раскол давно ищет такого права, какое имеют на русской земле татарин, еврей, немец, поляк и француз…» [4, т. 3, с. 330].
Основное положение практически всех публицистических выступлений Лескова заключается в противостоянии прежнему единомыслию о значении и характере раскола, которое состояло в том, что «просвещенная русская публика считала раскол невежественным заблуждением упрямых фанатиков и ничем более» [4, т. 3, с. 486]. Приступая к рассказу о скрытой от глаз правительства жизни старообрядца, Лесков отмечает, в первую очередь, его дипломатическую гибкость в отношении как к властям, так и к оппозиции, что не производит впечатления «невежественного заблуждения»: «… я сошелся с купцом Х. (речь идет о Василии Николаевиче Хмелинском из Пскова. – И.Т.), человеком весьма здравомыслящим, очень богатым, большим ревнителем раскола и, кажется, несомненным другом властей… Этот Меттерних «древлего благочестия» ни о ком не говорит худо, ни о православном архиерее, ни о властях, ни о «Колоколе» и его редакторе. У него все хорошие люди, и все это выходит так ладно, что, например, и власти, обруганные в «Колоколе», совсем правы, и «Колокол» ни в чем не виноват… За то он у всех и в чести, и в милости, и в силе, и даже в славе…» [4, т. 3, с. 498].
В 1869 г. толерантность староверов будет Лесковым подчеркнута еще более решительно: «Раскол стоит за порядок, за смирное и спокойное, а не насильственное, устроение земли; он стоит за свою веру и раздражается против тех, кто мешает ему чтить его веру, но сам молит себе «дне всего совершенна, чиста, мирна и безгрешна». Притом раскол по преимуществу состоит из лиц сословия торгового, а торговля любит мир и не одобряет нарушения тишины, пока существует надежда сохранить ее…» [4, т. 6, с. 351].
Вместе с тем Лесков отмечает низкий уровень самосознания старовера в своей массе: «… при всех моих столкновениях и новых знакомствах с псковскими раскольниками рабочего класса я не мог добиться: какого они держатся толка? <…> Оставленный в одной простой, весьма многочисленной раскольничьей семье с одними женщинами разных возрастов, я из разговоров с ними убедился, что имею дело и не с чистыми поморцами, и не с федосеевцами» [4, т. 3, с. 498–499].
И здесь не могу сказать, что Лесков высказывает какое-либо огорчение, наблюдая подобного рода несогласие староверов: «…самые псковичи и рижане давно уже капитально разошлись с московскими феодосеевцами и значительно сблизились с поморством» [4, т. 3, с. 499].
Но проблема состоит не только в идеологических разногласиях внутри староверия. Мира нет и в душе. Прежде всего это касается понятий о браке. Смешанность этих понятий (речь идет о федосеевцах и поморцах – И.Т.) фиксируется Лесковым с проницательностью истинного реалиста: «Они (т.е. рижане – И.Т.) допускают брак «по слабости человеческой», и акт обручения у них совершается в моленной при участии духовного отца, но женатый человек и замужняя женщина со дня своего брака теряют некоторые виды полноправия. Так они лишаются права молиться со всеми вместе; не могут стоять на клиросе и, вообще, как бы пребывают под вечною эпитимиею и нередко под старость заявляют намерение перейти «в девство», то есть муж с женою прекращают всякие супружеские сношения и даже иногда расходятся жить в разные дома. Это единственный остаток в рижанах феодосиевского духа, неразлучным спутником которого идет и своя доля феодосиевского лицемерия. Так, например, девственник избегает собеседования с прежней подругой, но, идя в субботу в баню, заходит к ней «за веником» и остается вдвоем с нею сколько ему угодно, занимаясь чем угодно им обоим. Над этим смеются вообще все поморцы…» [4, т. 3, с. 500].
Не составляет особого труда увидеть в этом фрагменте своего рода «обличение». Лицемерие есть лицемерие, ханжество есть ханжество. Но если пройти мимо этого, если постараться «не заметить», лицемерие и ханжество удвоится. Естественно, что с течением времени это противоречие в среде федосеевцев осознавалось все более и более. А осознание – уже преодоление. Преодоление практически совершилось в 1920–1950-х годах, когда, как указывает энциклопедический словарь «Старообрядчество», «произошел стихийный переход большинства федосеевских общин к брачному состоянию» [6].
О напряжении социально-психологических отношений в староверческой среде Лесков говорит и тогда, когда рисует картину сложных противоречий в искании светского образования и в формировании новых веяний культуры. Борьба за новую староверческую школу шла не только между староверами и правительством. Не менее жесткой и бескомпромиссной была борьба и внутри общины. Лесков не без огорчения отмечает, что в искании школы образовалось две партии: аристократическая, «обеленная», которая стояла за школы нового типа, и «черная», демократическая, которая «поклонялась и раболепствовала покойному попечителю общины Петру Андреевичу Пименову» и которая «всегда могла загалдеть и перекричать» [4, т. 6, с. 402].
Лесков писал: «Дух распри воцарился в общине; партии бились неравными оружиями: на стороне обеленных были разум и правда, а на противной стороне голосистый богатырь мир, а по мирской пословице, «мир зинет, и правда сгинет» (там же).
Подобного рода конфликты в связи с устройством староверческих школ были на руку только правительству, Синоду да «партии равнодушных и полуонемечившихся» [4, т. 6, с. 403].
У «демократической» партии были свои правила и приемы в борьбе с «аристократами»: «внушалось исподтишка общине, что Ломоносов и Беляев хотят под видом школ вводить новшества и желают предать общину никонианам, что все они люди ненадежные, водят знакомство и делят хлеб-соль с нововерами; что Ломоносов учит своего сына в пансионе еретика немца Бухгольца, что Беляев давно «осатанел», держит для детей немку гувернантку и сам, ссылаясь на свое нездоровье, неверно блюдет среды и пятки и прочие постные дни; что Никон Волков француз и в доме у него говорят по-французски, а эконом Иона Тузов «втайне сосет чертовы пальцы», то есть будто бы почтенный эконом курит сигары…» [4, т. 6, с. 405] и т.п.
Итак, социально-психологический облик старовера, как его увидел Лесков, определяется по меньшей мере тремя обстоятельствами: а) резким противостоянием идеологии староверия и правительства, поддерживающего синодальную православную церковь, что способствовало тонкой дипломатической интриге в социальных отношениях; б) идеологическое размежевание внутри староверия вело к напряженному поиску идентичности, осознанию исключительности своего пути и сохранения своего вероисповедания; в) строгость уставных отношений в староверческой общине вызывало напряжение внутренней духовной жизни, которое разрешалось поиском согласия с естественными требованиями человеческого инстинкта и здравого смысла.
Иноплеменная, иноконфессиональная среда, в которой оказались староверы в зарубежье, требовало от них максимальной закрытости, обеспечивающей идентичность и закрывающей доступ каких-либо чуждых влияний. И вместе с тем понуждало искать контакты с внешним миром. И здесь «староверческое лицемерие», двойная система ценностей воспринималась как необходимое условие адаптации к исторической действительности. Лесков считал, что расширение контактов староверия с многоликой действительностью посредством светского образования, приведет к безболезненному разрешению трагического конфликта в русской истории.
Литература:
1. С.Журавлев. Русские писатели о староверах Латвии // Меч духовный. – Июль – сентябрь, 2004, с. 13.
2. Златоструй. – №1, 1991 (Рига), с. 22.
3. Н.Морозова. Старообрядчество в оценке // Труды по русской и славянской филологии. Новая серия IV: Русские староверы за рубежом. – Тарту, 2000, с. 85–97.
4. Лесков собрание сочинений в тридцати томах. – Москва, 1996, с. 568.
5. Некрасов собрание сочинений и писем в пятнадцати томах. Художественные произведения. – Т. 5. – Ленинград, 1982, с. 31.
6. Старообрядчество. Опыт энциклопедического словаря. – Москва, 1996, с. 288.
Vecticībnieka sociāli psiholoģiskais portrets N.S.Ļeskova 1860.gadu daiļradē.
Josifs Trofimovs, habilitētais filoloģijas doktors, Daugavpils universitātes profesors,
Daugavpils, Latvija
Autors sniedz N. Ļeskova ziņojuma „Par Rīgas pilsētas šķeltniekiem…” detalizētu analīzi rakstnieka uzskatu un biogrāfijas datu kontekstā. Ļeskova zināmā mērā ironiskais skatījums uz Rīgas vecticībnieku tikumiem tiek interpretēts saistībā ar rakstnieka vispārējo attieksmi pret baznīcas institūciju un viņa dienesta stāvokli, kā arī ar rakstnieka pozīciju attiecībā uz izglītības lomu apgaismotās sabiedrības tapšanā. Rakstā tiek atspoguļotas pamatiezīmes, kuras raksturo Ļeskova veidoto vecticībnieka sociāli psiholoģisko portretu, kā arī sniegts tā izcelsmes kontekstuālais skaidrojums.
Social psychological portrayal of an Old Believer in Nikolay Lekov`s creative works in the 1860s.
Josif Trofimov, Dr. habil. philology, professor, Daugavpils University
Daugavpils, Latvia
The author gives a detailed analysis of the Account „On Riga „raskolniks...”” made by Nikolay Leskov in the context of the writer`s world views and biographical data. Leskov`s slightly ironical views on the Riga Old Believers customs are interpreted here in connection with Leskov`s attitude towards the church institution in general, his official status and his viewpoint on the role of education in the making an enlightened society. In that way one can find here the basic features of Leskov`s social psychological portrayal of Old Believers and contextual explanation of its origin as well.
