Человек-в-культуре или понимающий субъект: эволюция восприятия

 

Человек-в-культуре или понимающий субъект: эволюция восприятия

 

В начале XXI века мы столкнулись с новым этапом в интеллектуальной реализации[1] человека-в-культуре. Этот этап обозначился заметным усилением действия когнитивных механизмов, присущих сознанию прошлого века, и возникновением таких свойств этих механизмов, которые способны восприниматься наблюдателем в качестве абсолютно новых феноменов. Так, когнитивный механизм концептуализации, порождавший наборы смысло-соотнесенных гештальтов, оказался подверженным разрывным тенденциям и смысловым фрагментациям, преобразовавшим гештальт (как концептуализированное и – иногда – словарно зафиксированное значение) в след следа, ничего-отражение, точку разрыва (обладающую к тому же большой подвижностью при воспроизводстве). Понимание становится не просто результатом интерпретации, а сложным процессом когнитивного поиска, сущностью которого является формирование понимания «через след и через утверждение отсылания, через протописьмо, которое и есть возможность отсыланий. Через работу со знаками, которая состоит не в отнесении знака к означаемому, а в установлении самих связей знаков»[2]. При этом особенность реализации семиотических штудий индивидуума в ходе понимания сообщения/текста заключается в их обязательности и повседневности: «Теперь же это умение должно стать достоянием «нормально» действующего человека в культуре».[3]

Задача перманентной интерпретации семиотической составляющей дискурсивной практики (возникающая как необходимость) оказывает влияние на (а) характер понимания текста культуры субъектом; (б) способ существования в интеллектуальном пространстве современности самого субъекта. Субъект начинает организовывать процесс понимания текста культуры в контексте интеллектуального самообоснования в интеллектуальном пространстве современной культуры, испытывая семиотические трудности соотнесения знака, знаковой системы, семиосферы или, точнее, – текста культуры, языка (кода культуры) и гипертекста. Процесс понимания («встраивание» текста в гипертекст) оказывается симметричным процессу «встраивания себя» в интеллектуальное пространство культуры. Возникает новое состояние самоидентификации субъекта: самообоснование-в-тексте, прямо соотносимое с состоянием самообоснования-в-культуре. «Нулевой» позицией такого самообоснования становится позиция не-самообоснования-в-тексте или смерть адресата.[4] Расширенный (через «большую» семиосферу» или гипертекст) способ понимания текста культуры как точки когнитивно-интеллектуальной проекции гипертекста приводит к необходимости изменения способа существования самого субъекта в интеллектуальном пространстве современности. Недопустимым оказывается положение субъекта вне когнитивно-семиотической конструкции текст культуры – язык (код) культуры – гипертекст, т.е. положение универсального наблюдателя, вместе с тем положение субъекта внутри интеллектуального пространства (универсума) или внутри гипертекста существенно затрудняется внутренними свойствами самого гипертекста, представляющего собой саморазвивающуюся и саморегулирующуюся систему. В этом смысле изменяется и содержательная, и конструктивная стороны основного когнитивного элемента любой интеллектуальной системы – концепта.

Концепт представляется (в процессе функционирования и/или наблюдения) все более дейктическим и метафорическим, насыщаясь не только контекстными, но и гипертекстовыми отсылками, аллюзиями, семантическими смещениями. Становится все более заметной метафоризация концептосферы[5], ее подвижность и прямая соотнесенность с семиозисом – процедурой производства/воспроизводства текстов культуры. Теперь мысль человека не может осуществить акт понимания текста (даже находящегося в пределах его языковой компетенции) или отдельного сообщения без множественного сопоставления с контекстами и пресуппозициями знаниями и мнения, без самостоятельного когнитивного моделирования информационной ситуации (например, соотношения текста/сообщения и суммарного тезауруса или гипертекста).

Очевидно, что такое «челночное» движение мысли «понимающего» индивидуума должно быть подкреплено набором хорошо освоенных умственных действий, не сводимых к сравнительным или выделительным приемам логики, а индуцирующих скачкообразные ко-результативные модели когнитивного поведения. Нелинейность и креативная симмультанность оказываются главными характеристиками указанных моделей: «Нелинейные модели мышления предполагают осмысление «скачков», гештальт-переключений, нарушающих плавный переход от одного рассуждения к другому, от одной пропозиции к другой. Эти «скачки» мысли нельзя отождествлять с нарушением законов логики».[6] Скачки мысли, образующие спонтанную фрагментацию потока сознания, оказываются неотносимыми (к планам выражения и содержания) знаками, приобретающими внеконтекстные континуальные черты. Полученные континуальные знаки имеют ярко выраженную процессуальную природу, т.е. могут быть декодированы только в процессе когнитивного моделирования, и ведут себя не как выразители (манифестаторы), а как провокаторы (стимуляторы) смыслов, возникающих в конструирования индивидуальным сознанием возможных контекстов для интерпретации. При этом индивидуальное сознание получает возможность для успешной интепретационной деятельности только в результате дискурсивных тренировок, а затем происходит дополнительная дифференциация между рефлексивными типами и видами языкового сознания (в том числе – рефлексивно активным и рефлексивно пассивным).

Таким образом, изменение характера умственных действий приводит к изменениям в качестве и способах функционирования знаковой системы, сама «системность» которой становится все более размытой, недискретной, поливариативной. Понимание (как основной когнитивный акт) перестает быть направленным на решение внешней задачи – раскодирования сообщения, оно все больше становится внутренним фактором субъектного самообоснования мыслящего (интеллектуального) субъекта, формирования когнитивных аспектов «Я», создания целостных логико-смысловых версий существования человека в интегрированном культурно-информационном пространстве современности. Это приводит к наложению (контаминации) структур «Я» и структур «Другого», «Иного» в пределах поисково-понимающей стратегии индивидуального бытия: «Понимание дает возможность раскрыть «Я-бытие», осуществиться – придает «Я-бытию» экзистенциальный характер, что является переходом от «Я-бытия» к «бытию-для-Другого», что, в свою очередь, ведет к осуществлению, такому же раскрытию «Я-бытия» «Другого».[7]

Общие, наблюдаемые, трансформированные признаки интеллектуального поведения современного человека-в-культуре выстраиваются в цепочку обновленных понятий:

А. Когнитивный след или когнитивная тень (заменяет упорядоченную систему гештальтов) – область возможных интерпретационных версий понимания как осмысленного (верифицированного) восприятия сообщения (факта, события), которая ограничена только информационными попытками индивидуума.

Б. Нелинейная модель мышления (заменяет стратегии понимания) – стратегия поиска когнитивных механизмов, пригодных для построения версий понимания, которые соответствуют ситуативным целям понимания.

В. Стратегия интеллектуального бытия (заменяет операции раскодирования сообщения) – набор интеллектуальных аналогов культурно-исторических кодов (в том числе – кодов-симулякров, смысловых «пустышек», мифо- и идеологем) в их соотнесении со структурой самообоснования личности.

Когнитивный след, нелинейная модель мышления и стратегия бытия индивидуума в сложном информационном пространстве современной культуры составляют единое когнитивное целое, определяющее (а) поведение человека-в-культуре, (б) выбор текстов культуры для формирования собственной информационно-идеационной базы; (в) определение целей и средств интерпретационной деятельности (деятельности понимания).

Линейное (последовательное) восприятие текстов культуры серьезно затруднено в силу параллельного действия ряда противоречивых источников информации, сообщения которых входят, как правило, в логическое противоречие, вызывая явления когнитивного парадокса. При этом возрастающая фрагментация информационного пространства культуры делает невозможным применение хорошо известных в XX веке линейных схем декодирования, а использование широко распространенных благодаря Интернету гипертекстовых возможностей делает любой поиск линеарности бессмысленным.[8]

Понимание сообщений и целостных текстов культуры, наблюдаемое сегодня в ряде культурологических исследований, как нелинейного (непоследовательного), фрагментарного и интерсубъекто-ориентированного «излома» наррации[9] говорит о постепенном закреплении тех процессов, которые все еще воспринимаются как периферийные, особенные, аномальные. Вместе с тем отмечаемое в современных информационно-насыщенных текстах (литературных текстах, Интернет-текстах, текстах СМИ) падение обще-когнитивных операций тематизации и проблематизации, выделения и акцентуации, наконец, логико-стилистических форм повествования, описания и рассуждения, составлявших основу рационально-логической дискурсивности, свидетельствует о необходимости рассматривать указанные явления не как логический брак или «смысловой мусор», а как новое пространство (и, одновременно, форму) бытия индивидуального и социального сознания. Эта форма-пространство бытия интеллекта оказывается причиной выдвижения новых философско-культурологических теорий, позволяющих перенести исследуемую проблему с периферии в центр. Такая «нормализация аномалий», сопровождающаяся смещением проблемы в центр научного обсуждения свидетельствует о постепенной смене парадигмы гуманитарного научного знания, первым этапом которой, по мысли Томаса Куна, становится смена общих теоретических представлений: «Если осознание аномалии имеет значение в возникновении нового вида явлений, о вовсе не удивительно, что подобное, прено более глубокое осознание является предпосылкой для всех приемлемых изменений теории».[10] Неустойчивое положение субъект-объектной схемы и в повседневной речевой коммуникации, и в дискурсивной практике, и в профессиональной текстовой деятельности объясняется общим изменением типа рациональности, смещением центра формирования высказывания в субъектную сторону – субъективного наблюдения и мнения. Поснеклассический тип рациональности, составляющий существо современного взаимодействия человека (его тела и сознания) и внешнего (по отношению к человеку) мира, предполагает объединение в одной операциональной системе субъекта познания, средства познания и объекта познания,[11] что приводит к дополнительной виртуализации индивидуального сознания. Образная система, выстраивающаяся в метафоризированном пространстве восприятия комплексного объекта не только дефокусирована, но и предельно виртуализирована, лишена всяких оснований в «отражаемой действительности»: «Возникает мир видимости и очарования, отрывающийся от «действительности». Мир видимости ширится и имеет тенденцию захватывать у других миров их содержательную реальность. Все больше и больше производится образов, отправной точкой которых являются только они сами и которым не соответствует никакая «действительность».[12] Активно трансформирующаяся в «мир видимости» индивидуальная картина мира гипостазируется, нестрого обобщается, фрагментарно (корпоративно) социализируется. Мир видимости начинает оказывать обратное давление на «действительность», «раскачивая» ее предметные устои, провоцируя новые системные разрывы и смещения в индивидуальном и социальном сознании: «Все сложнее различить жизнь и искусство, фантазию и действительность. Обе сферы уподобляются друг другу. Жизнь становится прообразом мира видимости, а мир видимости прообразом жизни. Визуальное гипертрофированно развивается. Мир становится прозрачным: время уплотняется так, словно бы единственным актуальным настоящим являются ускоряющиеся образы».[13]

Разрыв, смысловое смещение, постмодернистская травма – все эти достаточно сходные явления, наблюдаемые в индивидуальном сознании современников, могут быть осмыслены как гиперболизация пространства Между, куда в виде отдельных разнородных предикатов стремительно абсорбируются индивидуальные и социальные смыслы, задавая общий тон, общую когнитивную тональность письма. В этом, с одной стороны, реализуется основная постструктуралистская тенденция перманентной текстовой деятельности (письма), осмысленная Р. Бартом и Ю. Кристевой - «смерть автора»; с другой стороны, многомерность информационного пространства, трансформация его в гиперпространство делает «нормально», повседневно кризисным состояние индивидуального сознания, не способного удерживать картину мира как ментальную схему и/или когнитивный образец. Это последнее обстоятельство отягощается двумя структурно-семиотическими следствиями: (а) изменением качества знака, трансформирующегося из дискретного – в континуальный, поливариативный, четырех- (и более) сторонний (не-фрегевский) и (б) преобразованием Эпистемы в полиаморфное смысловое пространство, включающее в себя пространственно-временные отражения прошлых, параллельно существующих и предсуществующих Эпистем (Эпистем прошлого, настоящего и будущего). Любая норма (в том числе нормативные технологии знаковой деятельности – логика и грамматика) стала условной, договором-в-культуре «сейчас и здесь», действующим только для данной ситуации общения, установление понятия или термина оказалось перманентным процессом вновь-осмысления, словарного само-контроля, приобщения к письму через конструируемую призму. Это касается и информационной, и аксиологической, и ориентационной составляющей смысла. Смысл перестал структурироваться в системе последовательностей и концентров, он стал «пробивать» охранительные границы жанрово-стилистических канонов, проявляя себя в формо-аморфных, но смыслонасыщенных фрагментах-сгущениях, из которых происходит «выброс» своего рода информационно-чувственных зарядов, направленных в «большое смысловое пространство» современной культуры (безадресатное и гиперактивное), поглощающее их без остатка. Провокативный аспект этих выбросов (смыслоактов) порождает понимание сообщения-фрагмента сходное с инсайтным прорывом, приводящее к построению воспринимающим сознанием своей темпорально ограниченной картины мира (или системы внутренних смысловых связей в режиме «сейчас и здесь»). Такая модель порождения/восприятия или понимания сообщения (текста) соотносится не с коммуникацией, а с особой когнитивно-дискурсивной интеллектуальной практикой осмысления себя-в-мире, имеющей ориентационно-интеллектуальный смысл. Таким образом, самостроение сообщения/текста в сознании автора, направленное на формирование фрагментированных интеллектуально-образных сгущений (смыслоактов) погружается в «большое смысловое пространство» современной культуры и гасится в нем, воспроизводясь только в тех элементах, которые были восприняты иными индивидуальными сознаниями в актах самостроения. Дискурсивно-коммуникативный процесс разрывается, порождая «странную реактивность» - реакцию с другим (внутренне мотивированным) смыслом. Этот внутренне мотивированный смысл является гиперстазией когнитивной функции речевой коммуникации, приобретающей во второй половине XX века все большее значение. Уже классическая схема коммуникации, описанная и символизирующая становление коммуникативного типа личности XX века, отдает первенство когнитивной функции, постулируя, что «установка на референт, ориентация на контекст – короче, так называемая референтивная (денотативная, или когнитивная) функция – является центральной задачей многих сообщений».[14] Эта схема, расширяющая и уточняющая аналогичную схему К. Бюлера, стала структурно-семиотическим ответом на вопрос, каково процессуальное наполнение фрегевской структуры знака (знак – значение - смысл), существование которого оказывается просто невозможным без коммуникативно-дискурсивных процедур понимания (восстановления или интерпретации смысла через словарь, ситуацию и / или контекст, а также, конечно, индивидуальную пресуппозицию знания/тезаурус).

Уплотнение коммуникативного пространства приводит к автономизации информационных усилий личности, определяющей границы своего познавательного интереса. Личность концентрирует информационное пространство, преобразуя его в картину мира, а коммуникация реализует стремление личности соотнести эту картину мира с доступной формой реальности. В данном случае понятие «коммуникативная ситуация» приобретает когнитивные черты, а понятие «передача информации» метафоризируется. Схематически модель современной коммуникации (учитывая исходную модель ) можно представить следующим образом: Когнитивное (тезаурусное) пространство личности 1 (адресант – код – сообщение) – Информационно-когнитивный универсум – Когнитивное (тезаурусное) пространство личности 2 (сообщение – код – адресат). Коммуникация как процесс передачи, трансляции информации путем передачи сообщения во второй половине XX века перестала быть направленной, а стала перманентно пополнять самодостаточный и саморегулирующийся информационно-когнитивный универсум, воспроизводящий свой смыслоформирующий статус на основе явления аутопойэзиса. Феномен аутопойэзиса, описанный Н. Луманом, основывается на самореферентном прочтении трех взаимосвязанных элементов информационно-когнитивного универсума (или, в дальнейшем нашем рассуждении – интеллектуального пространства) - информации, сообщения и понимания, - подвергающихся интеллектуальной селекции в ходе дискурсивной практики: «Нет никакой информации вне коммуникации, нет никаких сообщений вне коммуникации, нет никакого понимания вне коммуникации, и причем, это не в смысле какой-либо причинности, согласно которой информация должна была бы быть причиной сообщения, а сообщение – причиной понимания, а в смысле круговой взаимной предпосылки».[15]

Аутопойезисные свойства интеллектуального пространства (пространства коммуникации или гипертекста)[16] могут быть заданы списком, который включает в себя:

1.                Информационный блок, охватывающий смыслоформирующие концептуально-ориентированные, эмоционально и образно-ориентированные тексты культуры, выполненные при помощи одного или нескольких известных языков (кодов) культуры.

2.                Дискурсивный блок, задающий лого-форму и/или видео (звуко)-форму сообщений-носителей фрагментированных и «упакованных» смыслов. Речевые и неречевые сообщения могут группироваться и объединяться в различные смысловые сгущения (фрагменты).

3.                Когнитивный блок, определяющий ресурсы понимания индивидуумом текста культуры (тезаурус, освоенные коммуникативно-когнитивные стратегии, позиция индивидуума в информационном пространстве – центр или периферия, способы упаковки и использования полученной информации).

4.                Способ функционального (активирующего и гомогенизирующего) соединения информационного, дискурсивного и когнитивного блоков, который мы назовем идеоморфным .[17] Центральным элементом этого способа смыслового и функционального соединения является когнитивный инсайт – смысловое откровение, которое может, тем не менее, быть не воспринято участниками коммуникативного акта. Именно в этом смысле действие (и=воздействие) интеллектуального пространства селективно.

5.                Селективность, которая как ментальное действие децентрализована настолько, что любое дискурсивное взаимодействие с большой вероятностью приводит к коммуникативному разрыву или к пониманию через деинформатизацию входящего высказывания, разворачиванию коммуникативного вектора «внутрь» индивидуального сознания.

В этой связи пониманием можно назвать когнитивное ощущение, вызванное инсайтным взаимодействием блоков интеллектуального пространства и индивидуального сознания, оформленное или не оформленное в виде сообщения или целостного текста. Понимание как слабый член привативной оппозиции понимание/непонимание выражает себя в продолжении дискурсивного взаимодействия, в то время как непонимание обозначает себя очевидной точкой бифуркационного срыва такого взаимодействия. Современный литературный текст хорошо демонстрирует указанные нами когнитивные механизмы формирования коммуникативного разрыва в наиболее доступной и яркой форме. Образно-метафорический характер литературного текста делает процесс дискурсивного взаимодействия в условиях плотного и саморегулирующегося интеллектуального пространства наиболее выпуклым, контрастным. При этом диалогическая речь передается как набор разнонаправленных реплик, способных обобщаться на уровне смыслов только в «большом» интеллектуальном пространстве или гипретексте, а монологическая – как бесконечно разветвляющийся или рваный нарратив. Довольно серьезный материал для размышлений о решающей роли гипертекстовых смысловых связей для реализации целей коммуникации представляет собой блогосфера Интернета, дискурсивные связи в которой разрываются не только интравертной (внутрь-направленной) структурой языкового сознания большинства участников псевдо-дискуссий, но и принадлежностью индивидуальных сознаний участников блогосферы различным, в том числе – несовместимым – социально-культурным группам и/или виртуальным корпорациям, обладающим наблюдаемыми внешними границами и внутренними корпоративными кодексами. К таким же разнообразным виртуальным корпорациям принадлежат другие акторы коммуникативных игр: теле- и кинозрители, театральная и шоу-публика, активные члены профессиональных и политических группировок и т.п.

Можно, по нашему мнению, представить общую схему коммуникации (с учетом классической модели и свойств интеллектуального пространства современной культуры) следующим образом:

 

Схема 1.

 

 

 

 

Представленная схема демонстрирует, с одной стороны, аутопойэзисные свойства современного интеллектуального пространства, «притягивающего и отталкивающего» отдельные сообщения и целостные информационные пакеты, вбирающего поток информации «впрок», помещая его в некоторое пред-инсайтное хранилище (сверх-тезаурус), просто не соотносимое с информационными возможностями отдельной личности. С другой стороны, она показывает основную – интерпретационно-накопительную – директорию бытия языковой личности. Саморазвитие как попытка преодоления разрыва – вот главная идея существующей модели коммуникации. Именно «разваливающаяся коммуникация» создает то бесконечное коммуникативное разнообразие (в т.ч. смысловое, стилистическое и аксиологическое разнообразие текстов культуры), которым характеризуется переживаемый период бытия отечественной культуры.

Стандартизация и подгонка этого разнообразия под «образец» не будет означать наведение когнитивно-коммуникативного порядка, а будет означать полное прекращение национального семиозиса как устройства, порождающего тексты культуры и обеспечивающего возможность их воспроизводства на новой смысловой базе.

 

[1] Интеллектуальной реализацией мы называем способность создавать и/или воссоздавать интеллектуальные модели и системы, в т.ч. – в форме текстов.

[2] Конев XX века: утверждение неклассических идей// Постнеклассика: философия, наука, культура: Коллективная монография / Отв. ред. и . – СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2009. С.19-45. с.38

[3] там же

[4]

[5] метафоризация концептосферы – одно из основных наблюдений современной когнитологии, так Дж. Лакофф и М. Джонсон в работе «Метафоры, которыми мы живем» (Теория метафоры. - М., 1990. - С. 387-415) показывают интенсивный процесс смещения понятийного ряда в область метафор.

[6] Огурцов поворот к объекту в современном мышлении // Постнеклассика: философия, наука, культура: Коллективная монография / Отв. ред. и . – СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2009. С. 46-70. с. 69

[7] Каравкин модель культуры. – М.: ОГИ, 2010. – 336 с. С.200

[8] Можно сравнить подобные схемы , и идею когнитивно структурированного пространства Интернета Мануэля Кастельса (См. в Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе /пер. с англ. А. Матвеева под ред. В. Харитонова.- Екатекринбург: У-Фактория (при участии Гум. ун-та), 2004. – 326 с.)

[9] Современная литературная наррация как результат информационной «посмодернистской травмы» (М.Эпштейн) с философско-культурологических и «предметных» позиций достаточно полно описаны в работах и (Эпштейн в русской литературе. – М.: Высшая школа, 2005. – 495 с. и Бабенко и поэтика русской прозы в эпоху постмодерна. – М.:Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. – 304 с.)

[10] Структура научных революций. – М.:АСТ;АСТ МОСКВА, 2009.-317 с.С.111

[11] Степин , неклассика, постнеклассика: критерии различения// // Постнеклассика: философия, наука, культура: Коллективная монография / Отв. ред. и . – СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2009. С. 249-295.

[12] Антропология: История, культура, философия/ Пер. с нем. Г.Хайдаровой. – СПб.: Изд-во Санкт-Петерб. ун-та, 2008. – 280 с. С. 204.

[13] Там же.С.204-205

[14] Якобсон и поэтика //Структурализм «за» и «против». – М., 1975. С.75

[15] Что такое коммуникация?// www.soc.pu.ru.publications. 02.09.2010

[16] По нашему мнению, нет никаких оснований с точки зрения смыслового наполнения и семиотической выразительности, различать понятия «интеллектуальное пространство», «коммуникативное пространство» и «гипертекст». Понятие «семиосфера» (как и понятие «концептосфера») обладают содержательной спецификой и синонимами «интеллектуального пространства» не являются.

[17] В данном случае двусмысленное прочтение термина как нечто оформляющее идею и как нечто, порождающее стандарт (идиому) только расширяет его объяснительные возможности и не содержит внутреннего противоречия (именно то, что несет смысл-идею, на следующем этапе бытия в интеллектуальном пространстве стандартизируется – становится идиоматическим).