П. Флоренский: К ВОПРОСУ О «ЛИЧНОСТИ»

В своей фундаментальной философско-богословской работе «Столп и утверждение Истины», которую П. Флоренский написал в 1914 году, он исследовал самым глубоким образом такие понятия как Истина, Любовь и Личность и пришел к выводу, что это все вместе взятое зиждется на одном – на «божественной идее Человека», идее Богочеловека. При этом едва ли не самым трудным местом является его грандиозная попытка философски разобраться с понятием «Личность». После чего, собственно, он и делает гениальное заключение об этом понятии. То есть, он провозглашает, что в отношении индивида термин «личность» так же как и термин «человек» неуловим в понятии, и потому это есть некое нумерическое тождество, которое в свою очередь есть символ, а не понятие»(!?). Отсюда и наш неподдельный интерес к его работе. Давайте хотя бы кратко проследим за ходом его мысли в поисках ответа на вопросы: Что такое Истина? Что такое Любовь? Что такое Личность?

Флоренский пишет: «Существенное познание Истины, т. е. приобщение самой Истине, есть, следовательно, реальное вхождение в недра Божественного Триединства, а не только идеальное касание к внешней форме Его. Поэтому истинное познание - познание Истины – возможно только чрез пресуществление человека, чрез обожение его, чрез стяжание любви как Божественной сущности: кто не с Богом, тот не знает Бога. В любви, и только в любви, мыслимо действительное познание Истины. И наоборот, познание Истины обнаруживает себя любовью: кто с Любовью, тот не может не любить. Нельзя говорить здесь, что причина, а что следствие, потому что и то, и другое – лишь стороны одного и того же таинственного факта - вхождение Бога в меня как философствующего субъекта и меня в Бога как объективную Истину». (П. Флоренский. Оправдание космоса. С-Пб., 1994, с. 71).

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Кажется, Гегель сказал, что мелкая философия отрицает Бога, а глубокая ведет человека к Богу. Стало быть, ту философию, которая человека вводит в Бога, а Бога вводит в человека, превращая его в Человека с Большой Буквы, тем самым пресуществляя Его чрез стяжание Любви как Божественной сущности и как Истины, можно называть уже глубочайшей философией. Флоренский далее продолжает: «Явленная истина есть любовь, осуществленная любовь есть красота. Самая любовь моя есть действие Бога во мне и меня в Боге, это со-действование – начало моего приобщения жизни и бытию Божественным, т. е. любви существенной, ибо безусловная истинность Бога именно в любви раскрывает себя. Бог, знающий меня как творение свое; любящий меня чрез Сына как «образ» свой, как сына своего; радующийся мною в Духе Святом как «подобием» своим, активно знает, любит и радуется мною, ибо я дан Ему. Источником знания, любви и радости является тут сам Бог. Но мое знание Бога, моя любовь к Богу, моя радость о Боге пассивны, потому что Бог только отчасти дан мне и может быть даваем только по мере моего богоуподобления. Уподобление же любви Божией есть активная любовь к уже данному мне. Почему любовь именно, а не знание и не радость? Потому что любовь есть субстанциональный акт, переходящий от субъекта на объект и имеющий опору – в объекте, тогда как знание и радость направлены на субъекта и в нем – точка приложения их силы. Любовь Божия переходит на нас, но знание и созерцательная радость – в Нем же пребывает» (с. 72-73)

То есть, можно сказать, что «субстанциональный акт богоуподобления человека возможен только по мере вхождения и пребывания этого человека в состоянии Любви (Божественной любви), которая, однако, не есть «любовь вожделенная». Здесь у него тонкое, но совершенно необходимое и ясное различение. По мнению философа, на потребу обывательскому сознанию в понимании любви, она – любовь - традиционно «…истолковывается исключительно психологически и, значит, лишается своей значимости как ценность. Мало того, она может считаться даже нежелательной: ведь, в самом деле, если любовь никого никуда метафизически не выводит, если она никого ни с кем не соединяет реально, если она не онтологична, а лишь психологична, то почему видеть в ней нечто более ценное, чем простую щекотку души? Но, будучи источником ложных представлений о взаимодействии сущего, она тем самым оказывается и лживой, и вредной. Для психологического понимания любовь есть то же, что и вожделение. При этом такое смещение вовсе не случайная или побочная черта философии рационалистической, а глубоко залегающее своими корнями необходимое следствие самых существенных начал такого жизнепонимания. Ведь любовь возможна к лицу, а вожделение – к вещи; рационалистическое же жизнепонимание решительно не различает, да и не способно различить, лицо и вещь, или, точнее говоря, оно владеет только одною категорией, категорией вещности, и потому все, что ни есть, включая сюда и лицо, овеществляется им и берется как вещь» (с. 75).

«В чем же, раз так, противоположность вещи и лица, лежащая в основе противоположности вожделения и любви? В том, что вещь характеризуется чрез свое внешнее единство, т. е. чрез единство суммы признаков, тогда как лицо имеет свой существенный характер в единстве внутреннем, т. е. в единстве деятельности самопостроения, в том самом самоположении Я, о котором говорит Фихте. Следовательно, тождество вещей устанавливается чрез тождество понятий, а тождество личности – через единство самопострояющей или самополагающей ее деятельности. Но далее, о двух вещах никогда нельзя в строгом смысле слова сказать, что они «тождественны»; они лишь «сходны», лишь подобны друг другу, хотя бы и по всем признакам. Поэтому тождество вещей может быть родовым, генерическим, по роду <…> или видовым, специфическим, по виду <…> одним словом, признаковым по тому или иному числу признаков, включая сюда совпадение по трансфинитному множеству признаков и даже - предельный случай – по всем признакам, но все же не нумерическим, не числовым, не по числу <…>».

(В скобках заметим, что священнослужитель о. Павел Флоренский к тому, что был глубоким философом, был еще и столь же глубоким ученым, математиком, инженером, отсюда – вся глубина его рассуждений, – А. М.).

«Понятие о числовом тождестве неприложимо к вещам: вещь может быть лишь «такая же», но никогда – «та же» или «не та же». Напротив, в двух личностях, в сущности говоря, нельзя говорить, что они «сходны», а лишь – «тождественны» или «нетождественны». Для личностей как личностей возможно или нумерическое тождество их, или – никакого. Правда говорят иногда о «сходстве личностей», но это неточное словоупотребление, так как на самом-то деле при этом разумеется не сходство личностей, а сходство тех или иных свойств их психофизических механизмов, т. е. речь идет о том, что хотя и в личности, но – не личность. Личность же, разумеемая в смысле чистой личности, есть для каждого Я лишь идеал – предел стремлений и самопостроения. Но для любви чистых личностей, т. е. таких личностей, которые вполне овладели механизмом своих организаций, которые одухотворили свое тело и свою душу, для любви таких личностей возможно лишь чистое нумерическое тождество, тогда как для чистых вещей возможно лишь чистое генерическое подобие, сходство. Личности же не чистые еще, личности, поскольку они вещны, плотски, плотяны, постольку и способны к «уподоблению» вожделения; а поскольку они чисты и отрешились от «вещности», постольку способны к «отождествлению» любви.

Но что же такое эта вещность личности? Это – тупое саморавенство ее, дающее для нее единство понятия, самозаключенного в совокупности своих признаков, т. е. понятия мертвого и неподвижного. Иными словами, это есть не что иное, как рационалистическая «понятность» личности, т. е. подчиненность ее рассудочному закону тождества. Напротив, личный характер личности – это живое единство ее самосозидающей деятельности, творческое выхождение из своей самозамкнутости, или еще это есть неукладываемость ее ни в какое понятие, поэтому «непонятность» ее и, следовательно, неприемлемость для рационализма. Победа над законом тождества – вот что подымает личность над безжизненною вещью и что делает ее живым центром деятельности» (с. 76-77).

Итак, перед нами – глубочайшая мысль великого Философа, прочно увязывающая в единое целое такие глобальные чисто человеческие явления (или философские понятия?) как Истина, Личность, Любовь, Бог. Однако в наш Урок многие рассуждения философа о сущности таких понятий как нумерическое тождество, со ссылкой на Аристотеля в его первородном определении понятия «тождество», как омиусианская философия, (или плотская, т. е. материалистическая), омоусианская, (т. е. духовная философия или идеалистическая), - уже невозможно втиснуть. Все это любой из желающих может прочесть в подлиннике, а мы остановим свое внимание еще на одном месте текста, как бы подводящем некоторый итог.

Флоренский пишет: «Общий вывод из сказанного ясен: определение тождества, чем оно строже, тем отчетливее обособляет в свой предмет тождество признаковое и тем решительнее исключает из рассмотрения своего тождество нумерическое; при этом оно имеет дело исключительно с вещами. Напротив, когда считаются с тождеством нумерическим, то тогда могут лишь описывать его, пояснять его, ссылаясь на источники происхождения идеи тождества, и при этом названный источник, названное первотождество находят в недрах живой личности. Естественно, что иначе и быть не может. Ведь нумерическое тождество есть глубочайшая и, можно сказать, единственная характеристика живой личности. Определить нумерическое тождество – это значило бы определить личность8*. А определить – это значит дать понятие. Дать же понятие личности невозможно, ибо тем-то она и отличается от вещи, что в противоположность последней, подлежащей понятию и поэтому «понятной», она «непонятна», выходит за пределы всякого понятия, трансцендентна всякому понятию. Можно лишь создать символ коренной характеристики, или же значок, слово, и, не определяя его, внести формально в систему других слов и распорядиться так, чтобы оно подлежало общим операциям над символами, «как если бы» было в самом деле знаком понятия. Что же касается до содержания этого символа, то оно не может быть рассудочным, но – лишь непосредственно переживаемым в опыте самотворчества, в деятельном самопостроении личности, в тождестве духовного самопознания. Вот почему термин «нумерическое тождество» есть лишь символ, а не понятие» (с. 80-81).

Заметим, что в этом абзаце слово «личность» автором отмечено значком 8*. То, что сообщается в примечаниях к слову с этим значком, вполне достойно того, чтобы привести его здесь полностью: «…Идея противоположности вещи и личности положена в основу новейших философем Анри Бергсона и Вильяма Штерна. Но ни в первой своей редакции, ни во второй мысль не имеет силы пробиться сквозь, правда, хотя и не механи<сти>ческий, но, однако, и не личный витализм. Упомянутые нами философемы – не более как виталистический онтологизм, и доказательством этому может служить хотя бы одно то, что даже в более персоналистической из них, в системе В. Штерна, делается попытка определить личность. Этого одного достаточно, чтобы убедиться в безличности этой философемы. Почему же так вышло? Мне думается, потому, что оба философа, хотя и тяготятся вещностью, неразрывно связанной с рационализмом, однако не решаются открыто порвать с этим последним, т. е., другими словами, не осмеливаются на подвиг веры. Недовольные рассудком, они все же хотят как-то незаметно и без скандала ускользнуть из его царства, делая вид, что продолжают его дело. И тому и другому чужд трагический момент, ну, а с благодушием, «по-хорошему», рассудка не преодолеть. И вот ока - зывается на деле, что Бергсон почти не говорит о личности – и это наиболее благоразумная позиция! – а Штерн, испещривший свою книгу словом “Person”, определяет личность, т. е., значит, считает ее за что-то уловимое рассудком, и понятие «вещь», тот рассудок в рассудке, объясняет через противоположение понятия личности. Впрочем, вот определение личности, данное В. Штерном: «Личность есть такое сущее, которое, несмотря на множественность своих частей, образует реальное, своеобразное и самоценное единство и, в качестве такового, несмотря на множественность своих частичных функций, осуществляет единую целеустремленную самодеятельность. Вещь есть контрдикторная противоположность личности. Она есть такое сущее, которое, состоя из многих частей, не обладает реальным, своеобразным и цельным единством и, выполняя многие частичные функции, не осуществляет никакой единой целестремительной самодеятельности…» (с. 110-111).

Таким образом, мы убеждаемся, что П. Флоренский полемизирует с «новейшими философемами» того времени, в которых уже делались попытки определить личность известными западными философами. Результаты этих попыток он отвергает, уличая в безличности сами эти философемы. И что же остается нам после того, как мы ознакомились с «личностными философемами» Э. Ильенкова («Личность - это совокупность отношений человека к самому себе как к некоему «другому» - отношений «Я» к самому себе как к некоторому «НЕ-Я») и В. Налимова («Личность - это спонтанность».Или «Личность – это интерпретирующий себя текст»)? Разве они не оказываются в том же ряду, с которым полемизирует наш Философ?

Но давайте вернемся к тому месту в тексте Флоренского, который дан после отмеченного значком 8* слова и до конца абзаца. И выделим его иным шрифтом. Разве не адресовано оно именно нам, в помощь нашим усилиям, в нашу книгу? Итак, читаем еще раз:

«А определить – это значит дать понятие. Дать же понятие личности невозможно, ибо тем-то она и отличается от вещи, что в противоположность последней, подлежащей понятию и поэтому «понятной», она «непонятна», выходит за пределы всякого понятия, трансцендентна всякому понятию. Можно лишь создать символ коренной характеристики, или же значок, слово, и, не определяя его, внести формально в систему других слов и распорядиться так, чтобы оно подлежало общим операциям над символами, «как если бы» было в самом деле знаком понятия. Что же касается до содержания этого символа, то оно не может быть рассудочным, но – лишь непосредственно переживаемым в опыте самотворчества, в деятельном самопостроении личности, в тождестве духовного самопознания. Вот почему термин «нумерическое тождество» есть лишь символ, а не понятие».

То есть, перед нами - совершенно потрясающая новость, и даже более того! В известном смысле здесь нашли прибежище и философемы Э. Ильенкова («Личность есть совокупность отношений») и В. Налимова («Личность - это спонтанность»), но самое главное – это почти полное совпадение с философемой П. Флоренского. То есть, что «Личность может быть определена только как нумерическое тождество, то есть только через Символ, только через Знак»! И то, что все наши изыскания действительно не были только актом «…рассудочным, но – лишь непосредственно переживаемым в опыте самотворчества, в деятельном самопостроении личности, в тождестве духовного самопознания».

Стало быть, мы тоже, вслед за другими сторонниками Философа, можем подтвердить, что главное философское сочинение о. Павла Флоренского «Столп и утверждение Истины» есть действительный Столп истинного Света и действительное утверждение Истины!

Но вернемся еще к тексту. Вот автор пишет: «Каков же общий вывод всего отступления? Необходимость строгого разграничения тождества нумерического и тождества генерического и отсюда строгое разграничение любви как психологического состояния, соответствующего вещной философии, от любви как онтологического акта, соответствующего философии личной. Иными словами, христианская любовь должна быть самым непреклонным образом изъята из области психологии и передана в область онтологии. И, только приняв во внимание это требование, читатель может понять, что все сказанное о любви и все то, что предстоит еще сказать, не метафора, а точное выражение истинного нашего разумения. Познание человеком Бога неминуемо открывается и выявляет себя деятельной любовью к твари как уже данною мне в непосредственном опыте. А проявленная любовь к твари созерцается предметно как красота. Отсюда – наслаждение, радование, утешение любовью при созерцании ее. То же, что радует, называется красотою; любовь как предмет созерцания есть красота» (с. 80-81).

Скажем так: вот истинный пример непосредственной философии, вводящей идею Бога в человека, а Человека – в идею Бога. Далее лишь оговаривается главное условие, при котором это вхождение возможно: «Только познавший Триединого Бога может любить истинною любовью. Если я не познал Бога, не приобщился к Его Существу, то я не люблю. И еще обратно: если я люблю, то я приобщился Богу, знаю Его; а если не люблю, то не приобщился и не знаю. Тут – прямая зависимость знания и любви к твари. Центром исхождения их является пребывание меня в Боге и Бога во мне» (с. 82).

Говоря иначе, т. е. излагая свою мысль именно рационалистическим методом, столь нелюбимым Флоренским, мы говорим, что Индивид становится Личностью лишь при условии богоуподобления, т. е. вхождения в состояние существа, познавшего в себе истинный смысл Любви как Триединой Истины и как Бога. Однако пора обратить внимание на то, что перед нами, по сути, прецедент, когда «богоуподобление» как таковое осуществляется не личностью, отстоящей от нас на 2000 лет назад или вперед, а нашим современником и нашим соотечественником – священнослужителем, преподобным отцом Павлом Флоренским из Сергиева Посада. Думается, что гражданский и научный подвиг здесь – налицо.

Однако вполне возможно, что именно это «самобогоуподобление» в стране, только что отвергшей христианскую философию на официальном уровне, оказалось делом «крамольно-криминальным». И потому «богоявление» человека, тоже оказавшегося «не от мира сего», закончилось столь же трагически, как и две тысячи лет назад. По сути - Голгофой…