Невесомая ось вселенной

НЕВЕСОМАЯ ОСЬ ВСЕЛЕННОЙ,

которая, ко всему, ещё и невидима неискушённому глазу, обладает, по определению, весьма важным свойством: вокруг неё вращаемся почти все мы — во всяком случае, явное большинство из нас. И, зачастую, помимо нашей воли, хотя и с очень разной скоростью. Но через отдельных людей волею судеб эта ось иногда проходит тонко и неосязаемо — точнее, они сами как бы ложатся вдоль вселенской оси. И вот что с ними происходит тогда:

* * *

В огромном и прекрасном городе Харькове, бывшем когда-то давно столицей УССР, а ныне ставшем крупнейшим индустриальным центром Украины и неофициальной метрополией восточной части её, жил один молодой человек очень странных убеждений. Вернее, убеждения его были вполне заурядными и даже, возможно, тривиальными, но таковыми они почему-то казались только ему одному; все же остальные, после разговора с ним, только крутили указательным пальцем у виска. По-видимому, этот эрзац вращательного движения и напоминал кое-кому непрерывную круговерть Вселенной, но никак не тому парню, о котором идёт здесь речь.

Этого юношу, как и автора выше - и нижерасположенных строк, звали Дмитрием, и он «как я, любил и “Битлз”, и “Роллинг Стоунз”», — именно так пелось в популярной тогда композиции популярного же итальянского исполнителя, в интерпретации тоже популярного, но уже только в нашей стране, вокально-инструментального ансамбля. Учился он (если то, что он делал, можно было называть учёбой) в одном из крупнейших технических вузов города, но вовсе не потому, что испытывал особую тягу к инженерным дисциплинам. Скорее, наоборот — его больше привлекали науки гуманитарные, а в особенности, всё то, что связано со словесностью и другими языковыми премудростями. Однако зачисление, к примеру, на филологический факультет университета для ничем не примечательного выпускника рядовой советской средней школы вряд ли представлялось возможным (не говоря уже о поступлении на истфак, или «подготовительные курсы для работы в обкоме», как неофициально его тогда называли). Но оставаться без высшего образования в той среде, в которую до макушки был погружён наш герой, считалось недостаточно престижным, да и он сам ощущал труднопреодолимую потребность в наполнении своей головы знаниями — притом, неважно какими. Поэтому он сдал аттестат, стандартно-безликую характеристику и прочие документы как раз туда, где барьер конкурса оказался для него вполне преодолимым.

Ещё, правда, он любил рисовать, но уж больно скромными казались даже ему самому его художественные способности. И оттого надеяться на то, что именно изобразительное искусство станет его основной профессией, ему, при всей его наивности, не приходилось — тем более что и в художественный институт пресловутый конкурс был не в пример выше, чем в его нынешнюю «alma mater».

Сразу же после начала первого курса Дмитрий догадался, что ему придётся тут нелегко. Поначалу — видимо, по инерции — он как-то ещё успевал догонять своих более продвинутых в точных науках и более ретивых однокашников, однако быстро понял, что всяческие «начерталки», «матанализы» и «сопроматы» крепко давят ему на мозги. Ну а ещё через некоторое время он почуял, что студенческая жизнь, ещё недавно казавшаяся ему сплошной романтикой, постепенно превращается в нечто среднее между недобрыми тюремными застенками и пленом потерпевшего кораблекрушение на необитаемом острове. И тогда, чтобы не так болезненно переносить несвободу, навязанную ему извне, Дмитрий добровольно заключил себя в капсулу собственного мировоззрения, словно в легендарную «жёлтую подводную лодку». А ведь это, в пору всеобщей обязательной «общественной активности», не очень, мягко говоря, приветствовалось окружающими. Не всеми, конечно, но так уж получилось, что именно недовольные его «индивидуалистическим» поведением могли изрядно потрепать ему судьбу. И, как он вскоре обнаружил, явно хотели этого.

Тут ещё было бы уместно сказать несколько слов о пристрастиях Дмитрия и об его интересах. Как читателю уже известно, он любил рисовать, однако сам относил это увлечение к разряду чисто любительского «хобби» — несмотря на то, что именно эпизодическое рисование всяческих весёлых чёртиков и гномов в лекционных конспектах и лабораторных черновиках частично отвлекало его от рутины и скуки учебного процесса. Более того, эти его способности даже в чём-то сумели поддержать его на плаву — будучи наконец замеченными, они несколько облегчили его студенческие обязанности. А произошло это так: уже на втором курсе новый декан факультета, сменивший на этом посту недавно умершего, но уже порядком успевшего всем надоесть своими придирками и дотошной строгостью доцента М., однажды вызвал к себе в кабинет Дмитрия, чем здорово напугал того. Ведь, как резонно предполагал не очень прилежный студент, ничего хорошего сообщить ему в деканате просто некому. Да и нечего, к слову сказать.

Однако новый декан принял Дмитрия на диво радушно. Он даже предложил ему присесть («Хорошо ещё, что не “сесть”», — как отметил Дмитрий про себя) и начал свою речь как бы издалека:

— Ну, как вам учёба у нас? Я имею в виду, нравится ли вам здесь?

— Конечно, нравится, — отвечал немного встревоженный Дмитрий, не понимая, к чему клонит этот человек, от которого так много зависело в его жизни.

— Мне тут на днях показали оформленную вами стенгазету, посвящённую началу учебного года, и, надо признаться, она мне понравилась больше всех остальных.

И в самом деле: совсем недавно Дмитрий дал старосте группы уговорить себя и нарисовал не только все требуемые картинки по теме, но и весьма колоритным шрифтом вывел заголовок: «СВОБОДНЫЙ РАДИКАЛ» — именно так, по мнению начисто лишённого чувства юмора старосты, следовало назвать газету одного из потоков химико-технологического факультета (сам Дмитрий видел в этом названии что-то двусмысленное и даже слегка бунтарское, однако оставил это мнение при себе — ему иногда нравилось складывать кукиши в кармане). А газету эту необходимо было под безликим девизом отправлять на смотр-конкурс в институтский комитет комсомола, для очередной галочки затеявшего всю эту, по сути, бесполезную акцию. И, неожиданно для него самого, оформление этой стенгазеты оказалось лучшим на факультете и вторым во всём институте. Правда, сама текстовка там ничем особенным не выделялась — обычный набор ура-патриотического и учёбофильского пустозвонства, однако изобразительный ряд, как более приметный и очевидный, перевесил чашу весов в пользу коллективного творчества именно этой группы. Особенно, на фоне прочих иллюстративных потуг, исполненных, похоже, по какому-то единому трафарету.

А декан, между тем, продолжал:

— У меня много хлопот с художественным оформлением учебных кабинетов и, особенно, с наглядной агитацией, а наши институтские художники всё ссылаются на «жуткую», как они сами выражаются, занятость. Поэтому, если вы согласитесь помочь мне в решении этой проблемы, я постараюсь облегчить ваши взаимоотношения с преподавателями — насколько мне ведомо, они далеко не всегда безоблачные и гладкие.

Декан тут был прав, но отнюдь не на все сто процентов, а намного меньше — его витиеватая речь слишком уж кротко характеризовала эти самые отношения, которые были не просто не очень гладкими, а скорее, весьма и весьма напряжёнными. Так что если это предложение покровительства — в обмен на эксплуатацию художественных способностей Дмитрия — и выглядело в определённой степени шантажом, то шантаж этот казался мягким и ненавязчивым — почти как маленький пушистый зверёк, со спрятанными до невидимости, но острыми коготками.

— К сожалению, — добавил декан, — я не смогу оплачивать вашу работу реальными деньгами, которые вам, как я понимаю, совсем бы не помешали, поскольку в штате факультета специалисты именно такого профиля не предусмотрены. Однако я надеюсь на ваше бескорыстие и желание видеть место своей учёбы не только функциональным, но и красивым.

Что ещё оставалось делать Дмитрию, кроме как соглашаться? Вот он и согласился, хотя, говоря честно, тратить драгоценное время на бесплатную помощь факультету ему не очень-то и хотелось. Хорошо ещё, что декан, как это выяснилось позже, твёрдо держал своё слово, так что Дмитрий, благодаря ему, выкручивался даже из таких положений, которые прежде показались бы попросту безвыходными.

* * *

Ещё, как также было уже сказано, Дмитрий обожал западную рок-музыку, предпочитая, кроме бесспорных лидеров данного течения Beatles и Rolling Stones, ещё и Bee Gees, и Nazareth, и Led Zeppelin, и Pink Floyd… И многое другое из мира этих магических мелодий, представлявших собою, по глубочайшему убеждению Дмитрия, вершину музыкального искусства. Правда, при всей своей любви к музыке, он совсем не знал нотной грамоты и не умел играть ни на одном из известных ему инструментов. Да и те, что были незнакомы ему, вряд ли позволили бы ему освоить себя — во всяком случае, у него не было никаких оснований надеяться на это и, соответственно, никаких иллюзий на этот счёт. А кроме того, именно та часть мирового музыкального наследия, что была обожаема им, в официальных кругах нашей страны тогда не находила должного понимания, отчего её приверженцы отнюдь не приветствовались — ни на предприятиях, ни, тем более, в учебных заведениях. Однако до определённой поры эта его страсть то ли была неизвестна в институте, то ли не считалась особо зазорной, и ей там просто не придавали значения, но Дмитрия пока не «дёргали» по этому поводу.

Вообще-то, первое объяснение больше устроило бы Дмитрия: была бы его воля, он бы надёжно разделил свою личную жизнь — с одной стороны, и малоприятные общественные, производственные и учебные обязанности — с другой, разместив их в параллельных, никогда и нигде не пересекающихся плоскостях и воздвигнув меж ними абсолютно непроницаемую перегородку. Но, увы, в социуме, занятом формированием совершенно новой и нигде более не встречающейся разновидности человека, столь кардинально расчленить эти жизненные составляющие не удавалось почти никому. Поэтому третье своё увлечение — куда более предосудительное, с официальной точки зрения — ему приходилось прятать намного тщательнее. Благо оно оказалось, в отличие от предыдущего, практически беззвучным.

Он, страшно признаться, писал. Но вовсе не тезисы для политсеминаров и не заметки на полях книг по научному коммунизму (там он, если бы осмелился, написал бы такое…) А писал он, как ни странно, стихи. И пусть молва утверждает, что в этом возрасте все сочиняют нечто подобное, позволим себе с нею не согласиться: подобное — да, но стихами всё это, как правило, назвать ни в коем случае нельзя. В лучшем случае, это набор более или менее удачно зарифмованных строк, лишённых, однако, того неуловимого — тонкого и пряного — привкуса, которые и превращает обыденные слова и фразы в настоящую поэзию.

Дмитрий же смел рассчитывать на то, что его стихи являются именно стихами, а не чем-то иным. Поэтому он никогда не писал патетических од, посвящённых очередным «вехам» и прочим событиям — ни во всё ту же стенгазету, ни в институтскую многотиражку, не кропал рифмованных поздравлений на дни рождения друзьям, однокурсникам и соседям, готовым на «ура» принять любую халтуру, и даже не изливал свои лирические воздыхания в письма своим многочисленным возлюбленным. Зато он старался проникнуть в тайны подлинно поэтического образа и войти в миры своих любимых поэтов; причём, не нахальным и невежественным гостем, а одним из посвящённых. Любил он Хлебникова и Пастернака, Северянина и Кирсанова, Вознесенского и Евтушенко, поэтому нетрудно представить, какими были его собственные стихотворения и поэмы. Нет, упаси Боже, он не считал себя подражателем — он, скорее, видел себя продолжателем линии этих великих людей. И он думал, что понимает их нелёгкий сверхъязык, однако при этом ему самому было даже отчасти странно, как — при повсеместном господстве «социалистического реализма» — книги этих поэтов можно было, пусть и с большим трудом, но всё же отыскать в библиотеках: по логике вещей, они просто обязаны оказаться на кострах, а имена их авторов — под жесточайшим запретом. Поэтому Дмитрий ничем не афишировал свои литературные интересы и не показывал свои «версификации» никому. Кроме, разве что, нескольких, самых близких по духу и надёжных друзей. Хотя… Можно ли твёрдо надеяться на кого бы то ни было во времена, когда даже брат не доверяет брату? Ведь достаточно вспомнить, что именно на этой «шестой части земной тверди» ещё совсем недавно дети писали доносы на своих родителей…

* * *

И то, что должно было непременно случиться, наконец случилось. Ровно через два года после памятной беседы с деканом, Дмитрий удостоился сомнительной чести быть приглашённым в низовую комсомольскую ячейку. Причём, не абы к кому, а к самому комсоргу факультета.

Естественно, ничего хорошего такой вызов Дмитрию не предвещал, ибо не премию же ему там собирались давать за его выдающиеся успехи. И теперь уже он оказался прав.

— А, это ты, — без предисловий начал комсорг. — Расскажи-ка нам, дорогуша, как это тебя угораздило читать вслух антисоветские стишки?

— Да не читал я ничего антисоветского, — растерялся Дмитрий.

— Не читал?! А это что?! — грозным следовательским голосом спросил молодёжный вожак и продекламировал по бумажке:

— …Течение времён оборвалось

И, подчинясь небесному наитью,

Упругая космическая ось

Вдруг протянулась невесомой нитью.

Пронизав центры серебристых звёзд,

Связав их прочно в гроздья ожерелий,

Она легла, как долгожданный мост,

Меж двух равнонедостижимых целей…

— Ну и что же тут крамольного? — удивился Дмитрий. — Ведь это просто абстрактные образы, контурно обрисовывающие словесную картину…

— Знаем мы ваши образы! — рыкнул младший комсомольский босс. — Мало того, что ты не стесняешься называть себя «абстракционистом», так ты ещё и делаешь вид, что ничего не понимаешь! Но мы-то понимаем всё — в том числе и то, что ты желал замаскировать в своих отвратительных виршах этими туманностями и недоговорками. Что это за намёки: «Серебристые звёзды», «Долгожданный мост»?.. Звезда может быть только красной — на худой конец, золотой, а серебряные звёзды… знаешь, на чьих самолётах они намалёваны? Да, да — на крыльях тех изуверов, кто ещё недавно бомбил Корею, а сейчас бомбит Вьетнам! И что за событие у тебя так долго ждут, каких времён оборвалось течение, какие цели у нас недостижимы?! Одним словом, претензии на красивость, полные к тому же скользких аллюзий. И вообще — всё это, наряду с твоим увлечением чуждой нам рок-музыкой, крепко попахивает космополитизмом, что для комсомольца, а тем более студента, непозволительно в корне. Кроме того, и успеваемость у тебя на грани допустимого, и с общественными обязанностями не очень…

Дмитрий в буквальном смысле этого слова сдрейфил — он почувствовал, что его будто бы вертят на гигантском аттракционе, известном под названием «карусель смеха». И что центробежные силы, как им и положено, стремятся по касательной оттеснить его с этого гладко отполированного диска всё дальше и дальше к периферии жизни — или, говоря проще, к её обочине. А ведь если вдуматься, то для всего, чего угодно, можно вывести общее правило — чем дальше находится это самое «что угодно» от оси вращения тем хуже для него. Ни для кого не секрет, что даже извержения вулканов, ураганы и землетрясения чаще всего случаются в тропических широтах: те же самые силы отжимают кипящую лаву и прочие вредоносные факторы прямо к экватору земного шара! И Дмитрий попробовал хотя бы как-то предотвратить своё опасное соскальзывание к дальним орбитам и изменить столь негативное мнение о себе бравого якобы аспиранта, ставшего не менее бравым комбоссом — но уже вовсе без «якобы».

— Ну почему же вы говорите, что я не участвую в общественной жизни факультета? Я ведь столько краски извёл на вашу наглядную агитацию…

— Именно извёл!.. Все твои плакаты и стенды своей пошлой многоцветностью не на учебно-воспитательные пособия похожи, а на американские мультяшки, если не на комиксы. И я не понимаю, почему нашему декану всё это нравится, зато достоверно знаю, что только благодаря этому ты до сих пор не вылетел из института. И у тебя ещё хватает наглости называть это «общественной работой»! Да ты хоть раз присутствовал на собраниях актива? Нет, потому что лично тебе это не приносит никакой выгоды!

Румяная щекастая физиономия комсорга вовсе не походила на сероватые маскообразные лица большинства институтских преподавателей — начиная от ассистентов и кончая профессорами, они зачастую смахивали на выходцев с того света. Однако выглядела она куда более опасной, предвещая такие неприятности, в сравнении с которыми все прежние неурядицы казались пустяками. Ну а если бы Дмитрий знал, что розовощёкий комсорг является не только тайным осведомителем «соответствующих органов» (как, впрочем, и почти все его единомышленники), но и мечтает оказаться приглашённым в эти самые «органы» уже на постоянную службу, то он испугался бы ещё сильнее. Да и что греха таить — Дмитрий действительно любил яркие цвета и презирал живописцев с серыми палитрами, где все краски явно увязли в каком-то общем грязноватом тоне. Он, правда, не понимал, почему стремление придать нашему блёклому миру кое-какую красочность — не так часто, как хотелось бы, рождающуюся в нём — и является этим самым грехом, однако суровые глаза образцового комсомольца буравили его бескомпромиссным взором неподкупного судьи и гвоздили, словно пули из чекистского револьвера — естественно, знаменитой системы «Наган», с нарезным стволом и цилиндрическим барабаном.

Но, как это нередко бывает у людей впечатлительных и артистичных, испуг Дмитрия довольно скоро сменился на плохо скрываемую ненависть, распирающую душу не меньше, чем творческая одержимость.

«Вот я бы с удовольствием пропустил сквозь тебя хотя бы часть этой самой оси — в виде ржавого лома, — подумал он. — Да ещё и провернул бы там, чтобы вся ржавчина осыпалась».

— Если вам нечего мне больше сказать, то я пойду, — уже вслух произнёс он. — А то мне карту важнейших строек будущей пятилетки рисовать надо. Притом, во всю стену. Да вы и сами знаете об этом — по-моему, это как раз ваша инициатива. Или ваших старших товарищей — из парткома…

— Ну, что же, иди, — голосом, не обещавшим ничего доброго, ответил комсомольский вожак. — Но учти — я теперь буду очень внимательно следить за твоими настроениями.

— Это не только ваше право, но и ваша обязанность — знать все думы и чаяния подведомственной вам учащейся молодёжи, — не без доли издёвки ответил Дмитрий. И вышел прочь.

* * *

Но и спустя много дней после ухода, Дмитрия не покидало чувство головокружительной прогулки на вовсе не смешной «карусели смеха», где буквально не за что зацепиться, чтобы не слететь с неё в тартарары. А иногда это вращение приобретало воистину зловещий вид какого-то «чёртового колеса», управляемого неким ражим механиком с мерзкими поросячьими щеками.

Вроде бы, ничего особенного не происходило, однако если прежде многие преподаватели и без того отличались не в меру строгой требовательностью к Дмитрию, видимо, подозревая того в недостаточном рвении, то сейчас они просто озверели, буквально сверля его череп неподъёмными вопросами и въедаясь в каждую мелочь при ответах. И вот уже к середине сессии он оказался до ушей обвешан «хвостами», не имевшими ни малейшего подобия с хвостами песцов и чернобурок, столь обожаемыми тогдашними модницами, и официально именуемыми «академическими задолженностями». И даже интеллигентнейший декан, виновато улыбаясь, делал вид, что не замечает тяжеловесных злоключений, обрушившихся на голову его внештатного художника. А возможно, именно так он давал понять Дмитрию, что сочувствует, однако ничем не может подсобить ему — кто знает?..

Да, было похоже, что смерч, захвативший Дмитрия в свои винтовые кольца, ни коим образом не собирается отпускать его куда бы то ни было. Дмитрий вращался в нём, будто внутри огромного волчка, не вписываясь в дуги этой странной окружности и больно обдирая бока об её остро-шершавые ободья. Но может, он вертелся вокруг самого себя, как пёс в погоне за собственным хвостом или белка в колесе? Пожалуй, всё же, нет — эта безумная турбина жёстко набирала обороты помимо его желания, метаморфозируясь то в лопасти хищного пропеллера, то в ревущий и пыльный торнадо, то в двухсторонний конус песочных часов, то в заострённый цилиндр, схожий с заточенным карандашом или с винной бутылкой, то в заколдованную зловеще-непрозрачную сферу, то в шнековый ротор исполинской мясорубки… Единственным отличием её от прежней бешеной круговерти оказалось то, что она сменила вектор направленности и уже не стремилась столкнуть его к окраине, а напротив — словно водоворот пыталась втянуть его в себя. Так не являлось ли более разумным поступком решение прекратить противодействие и прямиком скатиться туда — к самой оси вращения этого непознаваемо-громадного веретена, дабы взнуздать и оседлать её? Существовал, правда, некоторый риск того, что — вместо удобно-нейтрального расположения на данной оси — Дмитрий будет, в конце концов, насажан на неё, как шашлык на вращающийся шампур, и зажарен до хруста и лучшей усвояемости. Но ведь нужно же на что-то решаться — тем более что и выбора-то особого не было. И Дмитрий, зажмурив глаза и зажав пальцами нос, с головой нырнул в этот зловонный водоворот, который, вероятно, правильнее было бы назвать «помоеворотом».

* * *

Уже много столетий на земном шаре существует одна из мудрейших книг мира, именуемая «Кораном». И в одной из своих сур она утверждает, что «нечистое, семь раз обернувшись вкруг себя, становится чистым». Но когда составлялась эта книга, никому ещё не были известны те непостижимые человеческим разумом реалии, в которых существовала тогда огромная страна, нынче навсегда исчезнувшая с мировых карт — СССР. Однако, скорее всего, именно ощущение неминуемой обречённости и заставляло её заражать своих подданных до неприличия грязными болезнями — причём, откровенно советского генезиса. А говоря проще, делать их всех соучастниками своих неумных, но воистину неуёмных злодейств. Переворот же в идеологии и сознании, случившийся здесь не так давно, оказался, говоря языком геометрии, не пространственным, а плоскостным, и поэтому в полное исцеление бывших «совков» пока не готов поверить ни один смертный. И то, что до сих пор мешает жить здесь, отравляя воздух остатками великодержавной вони, «славянофильским» навозом прилипая к ногам и превращая патриотизм в свою собственную противоположность, никогда не станет чем-то пристойным, сколько бы полных оборотов оно не сделало — ни вокруг себя самого, ни вокруг внешнего вала.

* * *

Общеизвестная закономерность: все события в обозримом мире развиваются очень даже циклично, однако по какой-то заданной спирали, и каждый новый виток выходит на следующий — более высокий или более низкий — уровень. Иначе говоря, не исключено, что искомая космическая ось представляет собой не столько вытянутый в тонкую струнку прямой стержень, сколько винтовую линию — причём, возможно, и переменного шага.

Вот и сейчас — историческая спираль аккуратно занесла Дмитрия в тот самый кабинет, где он когда-то получил символический приз — трёхцветную шариковую авторучку с витой дарственной надписью — за образцовое оформление давней стенгазеты. То есть, в институтский комитет комсомола.

За обширнейшим столом сидел другой комсомольский функционер — чином повыше, и именовался он уже не «комсоргом», а «секретарём». И если факультетский вожак организованной молодёжи, по крайней мере, состоял при одной из кафедр, то всеинститутский глава считался полностью освобождённым от прочих обязанностей — масштаб вуза требовал именно такого подхода.

Однако лицо институтского секретаря всё же отличалось и от мертвенно-бледных масок большинства преподавателей, и от румяной хари записного энтузиаста-комсорга. Причём, отличалось в лучшую сторону — оно выглядело более, что ли, человечным… И это само по себе казалось достаточно странным — во всяком случае, Дмитрию: не без оснований он считал, что всё человеческое выветривается по мере подъёма по служебной лестнице. Но, видимо, здесь это, в общем-то, незыблемое правило дало сбой, и на его месте появилось очередное исключение.

— Заходи, — довольно приветливо пригласил Дмитрия хозяин кабинета. — Слушай, откуда мне твоя личность знакома?

— Помните, года два назад я участвовал в соревновании на лучшую стенгазету, как художник-оформитель. Вы же сами тогда мне вот это вручили, — и Дмитрий показал призовую авторучку, которую он, к счастью, до сих пор не потерял.

— И правда, вспомнил! — хлопнул себя ладонью по лбу секретарь. — Ты ещё и весь факультет свой разрисовал… Ну и что же привело тебя ко мне на этот раз?

И Дмитрий, мысленно собравшись с силами, поведал секретарю о своих мытарствах, а также о своих подозрениях насчёт того, кто намеренно и сознательно осложняет ему жизнь.

— Если это действительно так, — враз помрачнел секретарь, — то я этому чинодралу мышехвостому врежу по самое первое число, чтобы он весь комсомол не дискредитировал. Это же надо — человек столько бескорыстного труда положил на благо своего института, а ему палки в колёса!.. Ну а вообще, как у тебя с успеваемостью?

— Конечно, я не Эйнштейн, однако стараюсь, — промямлил Дмитрий, так и не понявший, к чему тут эпитет «мышехвостый» — факультетскому комсоргу больше подходило бы определение «свинорылый».

— Хм, тот тоже особыми успехами в учёбе не выдавался, — успокоил его секретарь, — зато видишь, каким прославленным учёным он стал. Ладно, разберусь в твоём вопросе. Мне вот только единственно непонятно: почему ваш декан не заступился за тебя?

— Да он его, верно, и сам боится, — простодушно предположил Дмитрий.

— Ой, хо-хо, было бы кого бояться, — совсем по-харьковски хохотнул секретарь. — Я уже давно замечаю, что зазнался ваш комсорг и на людей свысока смотрит. Но я его на место смогу поставить — уж будь уверен! Только, как говорится, услуга за услугу — сделай что-нибудь интересное для кафедры вычислительной техники, где я вечерникам прикладную математику и программное обеспечение читаю.

И вот тут Дмитрий, наконец, понял, чем существенным отличался факультетский комсорг от институтского секретаря — если первый, числясь аспирантом, занимался, по сути, лишь чисто комсомольскими делами, то второй, будучи официально освобождённым, просто не мог обойтись без науки и преподавательской работы, чем вызывал к себе невольное уважение.

— Если мы станем вот так бездумно разбрасываться людьми — особенно талантливыми, — продолжал секретарь, — то рискуем в один прекрасный день остаться с одними недоумками. Всё — если я пообещал, то меры приму обязательно, можешь не сомневаться!

Секретарь комсомольской организации института говорил, в принципе, теми же стандартно-лозунговыми выражениями, что и его коллеги на всех уровнях партийно-комсомольской пирамиды, однако в его речи слышалось нечто, напоминающее Дмитрию и о том, что в жизни далеко не всё так плохо. Когда секретарь говорил о внимании к людям, это почему-то не выглядело дежурным пропагандистским штампом, и ему хотелось верить, сколь ни наивным смотрелось это со стороны.

И ободрённый Дмитрий, попрощавшись, вышел из кабинета. Настроение его поднялось до предельно высокой планки: ему даже вздумалось подпрыгнуть и крутнуться на одной ноге, будто юла — ну, совсем как в детстве. Но он сдержал в себе этот неуместный в столь серьёзном заведении порыв и степенно пошёл дальше.

* * *

И с того момента всё изменилось, как по взмаху волшебной палочки. Создавалось впечатление, что нашего Дмитрия поначалу зажали в разбалансированный патрон огромного токарного станка и с удовольствием крутанули там, однако, после нескольких, весьма чувствительных эксцентрических биений, произошла определённая самоцентровка, и он тут же перестал ощущать себя узником этого дурацкого шпинделя. Как-то сами собою рассосались все академзадолженности, ну а ещё вчера строгие преподаватели, доценты и даже профессора нынче стали проявлять неслыханную доселе снисходительность. Правда, морда факультетского комсорга отчего-то обрела ужасно свирепое выражение — особенно при взгляде на Дмитрия, но самого нерадивого студента это уже крайне мало трогало. Да и сама эта морда выглядела, скорее, уже не столько румяной, сколько багровой от бессильной злобы, отчего Дмитрий воспрянул духом и даже обрёл некоторую уверенность в себе — вид поверженного врага является лучшим лекарством от всяческих стрессов и комплексов неполноценности. Да и декан был явно доволен, что окончательно снята опала с его, прямо скажем, любимца — даже в тюрьмах талантливые художники пользуются частичными послаблениями.

Излишне и говорить, что для родной кафедры секретаря институтского комитета комсомола Дмитрий вскоре сотворил стенд, по праву считавшийся тогда одним из шедевров дизайнерского искусства — даже в том, далеко не провинциальном институте. Тут уж он постарался на славу; тем более что на глаза ему, как нельзя более кстати, попался зарубежный журнал по информатике, весь усыпанный узнаваемыми файловыми значками, символами виртуальных кодов, цветными тематическими таблицами и броскими англоязычными (или англоподобными) компьютерными слоганами. Дмитрий очень умело расположил всё это на данном стенде — да так, что оно как бы ввинчивалось в матричное пространство циклонами воистину блокбастерных вихрей и поэтому ничуть не гляделось чем-то статичным. И секретарь даже удивился, как это обыкновенной театральной темперой можно было исполнить такое диво — зримо вращавшееся по чуть ли не анимационным правилам.

— Молодец! — не скрывая восхищения, произнёс он. — Ну а как твои дела в целом?

— Нормально, — пожал плечами Дмитрий. — Но и вам огромное спасибо, — спохватился он — не хватало ещё, чтобы его сочли неблагодарной свиньёй.

— Не за что, — почти панибратски ответил секретарь. — Я просто сделал то, что и должен был сделать. И меня даже удивляет, как можно было в том, что ты написал, усмотреть какие-то там «подрывы устоев». Не спорю, конечно — всё это не совсем обычно и не всегда соответствует привычным канонам, но кто сказал, что все поэты должны писать только одинаково? Ну а то, как ты рисуешь, вообще выше всяких похвал — это я тебе говорю, как нейтральный наблюдатель. Короче, если возникнут какие-нибудь проблемы, заходи без церемоний — таким, как ты, я рад всегда. Но насчёт стихов твоих скажу честно: моё мнение таково, что литература — явно не твоё призвание.

* * *

И Дмитрий до самого окончания учёбы больше ни разу не чувствовал недоброжелательного к себе отношения. Нет, злые лица, обращённые к нему, он, конечно же, видел не раз, но самого Дмитрия отныне это ничуть не трогало и не волновало — будто его шёлковой паутинкой обвил некий серебристый кокон, отражающий всяческие невзгоды. И потому уже ничто не прогибало его и, тем более, не оборачивало давленой лентой вокруг позорных столбов незаслуженных унижений.

Постепенно он стал вполне пристойным студентом и, в конце концов, получил вожделенный диплом инженера. И больше никаких турбулентных завихрений он внутри себя не отмечал — если, конечно, не считать головокружения от успехов, которое, тем не менее, приятнее того же самого, но от похмелья или от удара по затылку.

Однако потребность писать стихи почему-то понемногу улетучилась, а все вербальные миры Дмитрия исчезли в неизвестном направлении. Но Дмитрий этого даже не заметил, как не заметил и того, что все его художественные работы со временем стали какими-то плоскими и почти бесцветными…

* * *

Прошло много лет. В прах распалось практически всё, созданное главным персонажем этого рассказа, и единственным воспоминанием о нём, пожалуй, долгое время оставалась та самая карта с важнейшими стройками очередной пятилетки, чуть не ставшая поистине вечной — вдогонку за каждым новым съездом партии к ней только пририсовывались последующие порядковые числа; и так до тех пор, пока бесславно, хоть и с громким пуком, в Лету не канула сама партия. Зато сам Дмитрий попросту бесследно исчез в бездонном водовороте конформизма — ведь тот никогда и никуда не отпускает людей, затянутых в его вращающуюся воронку, пока безжалостным штопором не вкрутит их глубоко в землю.

Аминь!

2002 г.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~