Карусель большого скотства

КАРУСЕЛЬ БОЛЬШОГО СКОТСТВА

(почти по Оруэллу)

ТОМУ, кто читал повесть Джорджа Оруэлла «Скотный двор», нет нужды долго и подробно пересказывать её сюжет. Достаточно лишь напомнить, что там домашним животным надоело терпеть власть хозяина-фермера, а также, что само собой разумеется, его пастухов и прислуги. И они — то есть, животные — прогнали людей, устроив свою скотскую революцию. И даже решили переименовать ферму в республику — естественно, тоже скотскую. Однако вскоре безропотных овец, тугодумных коров, бестолковых кур и трудяг-лошадей вместе с меринами крепко оседлали зажравшиеся свиньи и опьяневшие от собственной безнаказанности злобные псы. Да так оседлали, что прежнее ярмо казалось кое-кому из подневольных тварей чуть ли не раем; правда, это тоже было далековато от истины. Но, как говорится, всё познаётся в сравнении.

НАЙДЕННЫЕ недавно страницы, похоже, являют собой если и не продолжение знаменитой повести, то, по крайней мере, некоторые вольные вариации на данную же тему.

ó

УЖЕ давно старый кабан Наполеон вместе со своей супругой-свинищей испустил последнее зловонное дыхание и стал отвратительной страницей в многострадальной истории. Но и это не принесло успокоения на бывшую ферму спившегося и изгнанного вон дядюшки Джонса.

СКОТНЫЙ двор бурлил. Внезапно выяснилось, что на место недавно издохшего от срамной болезни генерального кобеля Бримуса, в своё время нахально занявшего хозяйский дом, претендуют целых две скотины — четырёхгорбый верблюд Бобик и племенной хряк по имени Пурля, ранее почему-то постоянно прикидывавшийся породистым скакуном. Причём каждый из претендентов был уверен сам и доказывал другим, что именно ему завещал Бримус тот самый кнут, которым можно было с одного удара содрать шкуру даже с вола. Что же, вполне могло быть и так, что Бримус завещал сей символ власти обоим кандидатам в пастухи — всем ведь известно, что к концу жизни он окончательно взбесился и ровно ничего не соображал, свершая поступки абсолютно непредсказуемые и противоречивые, отчего надоел даже верховному коллегиальному органу управления двором — так называемому «Большому Свинарнику». Так что, если такое и произошло на самом деле, то зерно конфликта было посеяно на благодатную почву: почти вся рабочая скотина к тому времени уже понимала, что на скотном дворе происходит некое «не то». Но никто из них не мог конкретизировать своё недовольство — не мог в силу врождённой тупости. Да и что с них взять: животные — они и есть животные. Всем ведь известно, что одним из основных постулатов Скотного Двора был следующий лозунг: «Все животные равны, но некоторые из них более равны, чем остальные!» То есть, предполагалось, что среди них есть интеллектуальная элита, а есть и простое быдло. Однако даже тупые мозги этого быдла совершеннейшим образом отказывались принимать в качестве вождя такого же пса, как и долгожданно покойный Бримус; и это несмотря на то, что неустанно работали квалифицированные болтуны-сороки и профессиональные жулики-коты, утверждавшие, что наивысшим счастьем для скотины является жизнь под властью подлинного сукиного сына. Ну а верблюды и даже кабаны, честно говоря, не казались безответным тварям такими же кровожадными, что и делало этих скотов более предпочтительными. Главный вопрос заключался уже лишь в том, кто из них… даже не лучше, а просто «не хуже».

ВЕРБЛЮД Бобик поначалу казался более солидным — даже высокие горбы придавали ему определённую весомость и значимость. А уж то, что он попытался приструнить и хитрых толстопузых котов, и не в меру кусачих собак, вызвало среди прочих тварей мычание, кряканье, ржание и блеянье восторга. И потому — при поддержке большинства обитателей скотного двора — верблюд почти законно занял хозяйское место.

ОДНАКО и недовольных было немало. Кому-то чего-то не хватало, кому-то, напротив, чего-то было не в меру много, кому-то не нравилась статная верблюдица — супруга Бобика, кому-то — метка на лбу самого верблюда, а кто-то и сам не знал, чего он хочет. Вот на таких-то и делал ставку бессовестный хряк Пурля. Более того, через своих приспешников, которым не терпелось поскорее припасть к аппетитно пахнущим главным корытам Большого Свинарника, Пурля старался посеять как можно больше недовольства. Достаточно сказать, что эти самые приспешники весьма удачно воровали по стойлам, конюшням, хлевам и курятникам всё, что можно было украсть и съесть, отчего фуража и прочих кормов для законопослушной скотины оставалось всё меньше и меньше; а ведь это никак не добавляло радости этим едва живым существам.

НАШ верблюд Бобик, с присущим всем верблюдам поверхностным взглядом на жизнь и даже некоторым высокомерием, поначалу не обращал внимания на поросячьи выходки хряка Пурли — прямого, кстати, потомка старшего помощника Наполеона, громогласного свина Крикуна. А когда, наконец, обратил, захотев охолостить его и сделать из вепря безобидного ленивого борова, Пурля сумел вывернуться, прыгнуть с моста в глубокую лужу и затаиться там. Притом так удачно, что стал он незаметным, будто зелёный крокодил среди зеленоватой прибрежной тины. И лежал он там довольно долго, лишь изредка показываясь на невезучем скотном дворе и с удовольствием пачкая там.

ó

ТУТ НЕ помешало бы отметить, что не все люди успели своевременно убраться с фермы после скотского бунта. Кого-то забодали, загрызли и затоптали, но кое-кто вовремя понял, что им буквально жизненно необходимо притвориться обычными животными. Если и не быками (что было невозможно — по фактуре, габаритам и экстерьеру), то хотя бы гориллами или орангутангами. И надо сказать честно, им не приходилось перенапрягаться в этом своём старании — смрад, грязь и навоз, воцарившиеся на скотном дворе после изгнания фермера с его чабанами, работниками и пастухами, быстро превратили немногих уцелевших людей в нечто весьма отдалённо человекообразное. И при кобеле Бримусе, и при его таких же бешеных и одичавших от крови предшественниках за людьми велась настоящая охота: был создан даже Специальный Нюхательный Хобот, который только тем и занимался, что вынюхивал именно человеческие запахи и тут же пожирал их носителей другим исполнительным органом — Особой Пастью. Так что бедным потомкам чабанов, сторожей и кормозаготовителей даже приходилось иногда привязывать к рукам и ногам копыта, дабы, лишившись последних остатков человекообразности, сохранить свои, в общем-то, никому не нужные здесь жизни. Но часто и это помогало мало; вот потому-то к моменту рассматриваемых здесь событий их остались мизерные доли процента.

К СЧАСТЬЮ для них, как раз в тот момент, когда верблюд Бобик гордо прошёлся в первый раз по скотному двору, на этот пресловутый Супернос напал аллергический насморк, усугублённый затяжной диареей. И чудом спасшиеся до сей поры люди стали постепенно очищаться от навоза, освобождаясь от омерзительного налёта всяческой грязи вкупе с липким страхом. Но вместе с ними — и от бдительности: они вскоре настолько потеряли осторожность, что, не взирая ни на кого, попытались снять с себя обезьянью шерсть и оленьи рога, перестав стесняться своего человеческого происхождения.

ЕСТЕСТВЕННО, что им было вовсе не до борьбы между обеими командами фанатичных приверженцев — как горбатого верблюда, так и жирного хряка. Наиболее дальновидные из них, соскоблив засохшие помои, решили навсегда покинуть скотный двор сквозь прохудившийся плетень, ранее окружавший бывшую ферму неприступной преградой. Ну а идеалистические настроенные романтики внезапно обрели надежду вновь превратить свинское царство в образцовое фермерское хозяйство. А заодно и на то, что не только им самим будет дозволено возвратить себе человеческий облик, но и вернуть на свои места потомков давно изгнанных со скотного двора истинных хозяев.

НО НЕ дремали и Бримусовы псы, временно посаженные пусть и на очень длинную, но всё же цепь. Эти сукины сыны и собачьи дети, глядя на то, как верблюд оплёвывает кабана, а тот попёрдывает в сторону верблюда, решили покончить с обоими. И вот однажды они, сорвавшись с цепи, захватили тот самый хозяйский кнут — символ власти, загнали им верблюда Бобика на высокую гору, а кабана Пурлю — на столь же высокое дерево, после чего тут же перегрызлись уже меж собой, ибо каждому из них не терпелось вдоволь помахать пресловутым кнутом.

ТУТ-ТО и пробил час хитрых котов. Они, хоть и принадлежали к тому же, что и собаки, отряду плотоядных хищников, издавна враждовали — когда явно, а когда и тайно — с последними. А причиной вражды было, как вы сами понимаете, то обстоятельство, что им приходилось делить с собаками вкусное мясо. И вот сейчас они внезапно увидели, что именно для них открывается широчайшее поле деятельности — причём как раз теперь, когда не было ни вполне легитимного верблюда, ни полулегитимного кабана, ни отвлечённых междоусобной грызнёй кобелей и сук. Но на то они и были хитрыми котами, чтобы грести жар, как правило, чужими лапами и не засвечиваться принародно — их собственные лапы предназначены для того, чтобы загребать нечто совсем иное. И они коварно предали собачий род, настолько замурлыкав уши обитателям скотного двора (которым, как известно, все собаки тоже давно и смертельно надоели), что затюканные домашние твари согласились не только снять с бесславных возвышенностей обгадившихся со страху Бобика и Пурлю, но и загнать в тёмный подвал перегрызшихся шелудивых псов.

БОЖЕ мой, какой при этом был митинг — ни до, ни после того ничего подобного не бывало; разве что лишь тогда, когда изгоняли законного хозяина скотного двора. Увлечённое общим порывом стадо потянулось к центральной части бывшей фермы. И этот мощный коллективный импульс был так силён, что захватил даже и кое-кого из отмывшихся от грязи потомков людей, которым вдруг даже горбатые верблюды и щетинистые свинтусы стали казаться чем-то похожими на Человека.

И ПСОВ с позором изгнали — большую часть в холодные погреба, а кое-кого — даже на помойку. А вернувшихся верблюда с кабаном с радостью посадили прямо на свои натруженные шеи.

ТО БЫЛ волнующий момент единения всех обитателей двора, но длился он, как и положено моменту, совсем недолго. Вначале наш кабан всё-таки сбросил верблюда со всех возможных шей, дабы усадить туда же не в меру раскормленного поросёнка Егорку. Ну что с него возьмёшь — свин он и есть свин, и таковым останется в любую погоду. Но вот затем он поступил некрасиво даже со свинской точки зрения: прогнал своих недавних помощников — горного козла Рустама и дрессированного ястреба Руфия. Потом временно удалил с глаз поросёнка Егорку, поставив на его место одного из прежних кобелей — хоть и перекрасившегося в бело-сине-красные тона, но всё равно отличавшегося уникально чёрной мордой дворнягу Полкана, обладавшего, к тому же, ещё и на редкость коварным нравом. И много где ещё успел наследить кабан Пурля, хотя, на самом деле, своей жирной задницей он всего лишь прикрывал истинных политических деятелей — всё тех же толстых и хитрых котов.

И НЕВЕЗУЧАЯ домашняя живность взвыла пуще прежнего. Если раньше им, по крайней мере, была гарантирована автокормушка и автопоилка в определённый час, то сейчас у них отняли и это. Но, как всегда, хуже всего пришлось потомкам Homo sapiens — и это несмотря на то, что им даже, вроде бы, и позволено было вновь зваться людьми. Однако это было лишь видимостью — звание человека стало попросту продаваться, чем не преминули воспользоваться свиньи, коты и надутые гусыни, неслыханно оскорбив тем людей настоящих. Ведь как бы ни старались эти звери и птицы, в лучшем случае они могли приобрести лишь вид макаки или бабуина, но это никак не могло их сделать хоть чем-то похожими на людей. Более того — человек, прикинувшийся обезьяной ради спасения жизни, и скотина, обретшая обезьяноподобие за плату, всё равно разительно отличались друг от друга. Отсюда следовало, что ни за какие драгоценности мира невозможно из животного стать человеком, приобрести себе хоть малую толику истинной человечности. Можно было лишь купить себе право называться человеком, даже возможность подретушировать собственный облик до человекообразности, но эта мимикрия была очевидной непредубеждённому глазу и не скрывала подлинно животных черт, что злило этих скотов до беспредельности.

НУ А ЕСЛИ говорить подробно о всяческих превращениях и метаморфозах, то надо сказать, что они в последнее время вообще приобрели облик настоящих чудес. Достаточно сказать, что те самые крысы, которые в своё время уничтожали цветастых петухов и индюков, теперь сами объявили себя их потомками и даже рядились в их яркие перья, а также цепляли на свои крысиные лапы звонкие петушиные шпоры…

ó

А КАБАН Пурля к тому времени уже окончательно ожирел и одурел — так раскормили его коты. Рыхлое пузо уже с трудом волочилось за ним, а заплывшее рыло не выражало ничего, кроме желания нажраться в очередной раз до самодовольной смердящей отрыжки. А уж его-то, вместе с его свиноматкой и свинодочками, старались покормить вовремя, не в пример иным жителям скотного двора. И об этом тоже заботились коты, как и о многом другом, что сулило наживу.

ХОТЯ, если говорить откровенно, многие из них были не совсем котами — кисточки на ушах выдавали в них потомков одомашненных рысей и каракалов. Ну а если уж быть честным до конца, то и те, что с кисточками возле ушей, и те, что без кисточек, сами становились всё больше похожими на свиней, невзирая на своё происхождение.

ОДНАКО жирных котов с не менее разжиревшими свиньями сближало не столько само это обстоятельство, сколько то, что находились смельчаки, указывающие им на это — ведь на скотном дворе издавна бытовала традиция: если о чём-либо не принято говорить, то этого, вроде, и не существует вовсе. И тогда, дабы отвлечь внимание от собственных свинских рыл, они решили окончательно загадить тот угол бывшей фермы, откуда был родом недавний друг главного кабана двора — горный козёл Рустам, и где всё увереннее становился на крыло ещё один хищник — охотничий сокол Додик. А для выполнения этой пакостной задачи они послали туда двух придворных скотов с птичьими прозвищами — редкостно лягливого осла Грача и барана с исключительно обильным навозовыделением Кулика. Однако это, как и всё остальное здесь, было сделано тоже сугубо по-скотски, о чём уже и писать противно — ведь от стыда краснеет даже бумага. И потому на этом мы подробно останавливаться не станем.

ó

НО ВОТ пришла пора, когда вся одомашненная фауна должна была подтвердить полномочия кабана Пурли в качестве хозяина скотного двора. А тут ещё и на это сытное место начал претендовать кабан помоложе — по кличке Зюзя. И до того довёл он старого Пурлю своими наскоками, что тот, с перепугу, даже решил при всём честном народе станцевать свинскую плясовую, надеясь, что его примут за юного свинёнка. И, надо сказать, чего-то добился — Зюзю отвергло большинство домашних парно-, непарно - и вообще бескопытных животных, но вовсе не потому, что считало Пурлю хорошим хозяином двора, а лишь потому, что думало, что лучше уж кабан зажравшийся, чем кабан голодный, которого ещё надо раскормить, делясь собственным куском. Да, Пурля плох, но хуже Зюзи вообще никого невозможно было представить. А когда выбирать приходится между очень плохим и никуда не годным, то — о каком праве выбора можно здесь говорить? Это можно сравнивать лишь с теми выборами, которые существовали со времён кабана Наполеона до последних лет — когда выбирать приходилось вообще из одного кандидата.

НУ А УЖ коль скоро Пурля отбил нападки наглого претендента на главное место у корыта, то он окончательно успокоился и решил, что его власть над скотным двором — от Бога, словно у законнорождённого наследника монаршего престола. А поэтому он все государственные дела переложил на других скотов — воинственного быка Сержа, крашеного лиса Пауля, свирепого орловского то ли рысака, то ли гусака Строефигу, хитрую аквариумную рыбу Ивана, бородатого козла Дубину, всё того же пожилого черномордого пса Полкана, рыжего беспородного кобелька Тома, двух говорящих птичек — лживого скворца, украшенного ястребиными перьями, по кличке «Холуй» и болтливого попугая Какашкина, помесь голубя и вороны Стёпку, вечно пресмыкающегося перед вышестоящими Сократа — удава из соседнего зоомагазина, выпрыгнувшего из ближайшей лужи с тухло-горькой водой лупоглазого жабохвоста Очаровашку-Бемсика… А в дальних углах двора он поставил управлять ещё более наглых зверей — ветвисторогого оленя с вывернутыми наружу ноздрями Джека, своего земляка — жирного сурка немецкой породы Педика, усатого и вороватого хорька Кармана, похожего на таракана-прусака, и немало других, им подобных.

НЕ ВСЕ из них, конечно, были всегда одинаково дóроги нашему Пурле. Иногда он сдуру забывал о ком-либо из них, и тот сразу же оказывался на мусорной куче, где к тому времени уже были и оба скота-стратега с птичьими именами, и нахальный поросёнок Егорка, и бывший главный смотритель за порядком на дворе — пьяница-барсук Еря, и лысый жеребец Корж и многие другие былые любимцы. Но неизменно была рядом собственная свинодочка и главная советница Пурли Татка. Ну а ближе всего к старому кабану подобрался его почти тёзка — хитрый кот, тайный потомок прирученных каракалов Пугля. Вообще-то неизвестно — то ли его действительно так звали, то ли он попросту не выговаривал букву «р», но это уже и не столь важно. Важно то, что он раскормил старого Пурлю до совершеннейшего безобразия и полной невозможности каких бы то ни было осмысленных деяний. Хотя для посторонних глаз Пурля по-прежнему оставался хозяином скотного двора — он даже совершал какие-то отвлекающие действия, хоронил и снова закапывал чьи-то кости, иногда грозно хрюкал и важно надувал щёки, издавал пугающее весь остальной мир зловоние…

А КОТ с каракальими ушами Пугля между тем развёл невиданную доныне грязь, до которой, оказалось, трудно было додуматься и урождённым свиньям. Миазмы от бывшей фермы разнеслись так далеко, что и за плетнём скотного двора — в округе доброй сотни вёрст — заживо падали на землю сторонние птицы, не закалённые вонючей явью. Но, похоже, у всех обитателей двора начисто отбило нюх — только немногочисленные потомки людей брезгливо морщили носы. И всё вернулось на круги своя, как в карусели, изображающей ездовую скотинку — лошадок, слонов, оленей и верблюдов. Вот только, возвратилось это в неслыханно более грязном виде — свиньи учили правилам гигиены и общей культуры, ишаки и бараны решали сложные научные и стратегические проблемы, а бешеные псы и помойные коты по-прежнему свежевали бедную бессловесную живность, только уже сдирая с них не три шкуры, а сразу семь. Но более всех они, естественно, ненавидели всё тех же людей — к ним они были особенно беспощадны. Ну а это усугублялось ещё и тем, что люди потеряли осторожность и разучились прятаться, врать и притворяться козлами и обезьянами — бесстыдная ложь для настоящего человека столь же отвратительна и губительна, как и реальное зловоние.

ХОТЯ, говоря откровенно, доставалось не только им. Зубы дворняг, когти котов, голод, болезни, дурная вода и зловонный воздух стали, наконец, вырывать из числа пока ещё живых обитателей двора всё новые и новые жертвы. Смерть косила бессловесных тварей уже сотнями и тысячами, но это ничуть не трогало ожиревших родственников и друзей откровенно уже спятившего кабана, утверждавших, что это «необходимые жертвы нашего народа ради величия всей державы».

ó

И ВДРУГ… На скотном дворе внезапно остались только его самозванные хозяева. Все же прочие исчезли: кто вымер, а кому-то посчастливилось выбраться из того навозного болота на чистую почву — за пределы совершенно развалившегося двора, где стало к тому времени уже настолько грязно, что кроме грязи ничего и не было видно. Ещё какое-то время кабан Пурля и приближённые к нему прихлебатели не замечали этого и продолжали питаться наворованными ранее припасами. Но в один прекрасный день всё это закончилось, и «правящая элита» была вынуждена, наконец, повернуть свои рыла, морды и хари к народу. И обнаружила, что народа, который кормил их до этого часа, не осталось вовсе. Лишь возле самой ограды увидели они последнего человека, уже перешагнувшего через плетень. Он обернулся к проголодавшимся обжорам, плюнул в их сторону и произнёс почти шекспировскую фразу:

— ЧУМА на ВСЕ ваши домá!

ПОСЛЕ чего удалился прочь, с каждым шагом всё более и более выпрямляя свою доселе согбённую спину. Карусель самого большого в мире скотства сделала, похоже, свой последний оборот.

1999 г.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~