,

кандидат культурологии,

доцент каф. истории и теории искусств СПГУТД

Пространство культуры – пространство субъекта:

наброски к теме.

В большинстве работ, продолжающих позитивистскую традицию, последовательно развивается представление о тесном сближении и глубокой взаимозависимости биологической и культурной природы человека: согласно концепции геннокультурной коэволюции, взаимодействие генетической основы когнитивной системы человека и культуры свидетельствует о направленном развитии большинства психологических аспектов человека[1]. И, значит, изменение в способах обработки когнитивной информации (когнитивный тип исторически изменчив) отражается на задаваемом культурой образе субъекта: в данном случае наиболее приводимым примером является пример перехода от наглядно-образного к логико-вербальному типу обработки информации, преображающему и тексты культуры, и их носителя. Тем не менее, человек, по замечанию Ф. Ницше, есть еще «не ставшее животное». И положение «еще не ставшего» как свидетельство недостаточности исключительно природных механизмов для самоосуществления, самоактуализации человека и отсутствия у него оснований, укоренности в мире природы реализуется как процесс самосозидания в мире культуры. Собственно, вся история культуры разворачивается как бесконечная книга самосозидания человека, актов перехода из природно данного состояния в состояние, преобразованное культурой. В этом смысле становление субъекта культуры продолжается в течение всей его жизни: субъект есть постоянно становящийся, но не ставший. В остатке «еще не ставший» тоска по полноте и недостаточности себя являются тем означаемым, к которому отсылает мир второй природы. Раскрытие и расширение этого остатка формируют потребность в рефлексии, в самопознании, необходимость опыта осмысления, который оказывается единственно возможным при обращении к миру культуры, где он воплощен. Вопрос, что является содержанием этого остатка («еще не ставшего») по-прежнему открыт. Поэтому пространство культуры всегда подвижно: его динамичность обусловлена референтностью, отражая подвижность внутреннего пространства субъекта. Однако конструирование, определение субъективной реальности осуществляется через механизмы культуры, в силу чего «Я» субъекта – социокультурная конструкция.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Культура, в отличие от других форм бытия, например, природы или общества, реализуется в трех пересекающихся и дополняющих друг друга модальностях – человеческой, деятельностной и предметной[2]. Человеческая модальность проявляется в формировании черт, прослеживающихся как в истории общества, так и в истории жизни отдельного человека, дополняя природную данность «веществом» культуры. Так, в онтогенезе повторяется «в свернутом виде» программа исторического развития целого, которая координируется рядом культурных механизмов. Гирца, что человек является «артефактом культуры», поясняет роль программ культуры в формировании и становлении субъекта. Именно в человеческой модальности задается побуждение к реализации активности, которая воплощается уже в деятельностной модальности. Последняя проявляется в формах поведения и способах деятельности, порождаемых человеческими качествами. Веер реализации активности субъекта и утверждение какой-то определенной ее доминанты, безусловно, определяет тип субъекта конкретной культуры, и, соответственно, носит вариативный, исторический характер. Поэтому, как известно, культуротворческая деятельность формирует субъекта: благодаря созиданию смысла, дополняющего «еще не ставшего» субъекта, последний получает возможность пребывать в становлении. Таким образом, деятельность, находя свое воплощение в конкретных результатах, характеризует третью модальность культуры – опредмеченное бытие. В данном случае творческая деятельность для субъекта выступает условием формирования мира культуры и условием обретения себя в нем, а также выделения, дистанцирования от него с целью его преобразования. В этом проявляется уникальность бытия культурного мира, исходящего из небытия, нетствования, основанием которого и «выступает специфическая способность человека – способность утверждать бытие, свершать событие»[3]. Любой образ, не воплощенный в слове, в музыке, в живописи – не артикулированный, но «мерцающий» в фантазии художника, не находя еще средств для своего выражения, – не является составляющей культурного пространства. Это – стадия еще-не-бытия, мысленного проекта. Свое культурное качество он получит лишь при оформлении в границах того знакового, семиотического пространства, язык которого понятен, а сообщение «читаемо» другими субъектами. В этом случае Другой не только атрибутирует, подтверждает факт представленности, реализации артефакта в системе культуры, но и через прочтение его смысла, а, значит, привнесения в него чего-то своего, иного, дополняет и созидает его. Собственно о функционировании артефакта в системе культуры можно говорить с момента прочтения Другим вложенного в него смысла, т. е. с распредмечивания. Распредмечивание оказывается условием становления субъекта, условием приобщенности его к миру культуры. Раскрытие смысла, содержащегося в артефакте, является одновременно и раскрытием человеческой реальности его создавшей, определением психической и социальной природы ее автора, т. е. шагом в направлении к той реальности, еще «не ставшей», которая дает самую основу развития человека. Культура всегда совершается в настоящем уже в силу того, что она «есть форма одновременного бытия и общения людей различных – прошлых, настоящих и будущих – культур, форма диалога и взаимопорождения этих культур»[4]. Еще в начале ХХ в. историк -Данилевский рассматривал исторический источник, исходя из принципа «чужой одушевленности», проявляющейся в специфических чертах, особенностях этого источника. По сути, признание в артефакте «чужой одушевленности» - это признание «чужого я», необходимого для самоопределения: «…поскольку самопознание есть вместе с тем сознание другого, сознание своего «я» достигает наибольшей своей характерности лишь под условием его соотношения с другим «я»: они мыслятся как взаимно обусловливающие друг друга части одного целого»[5]. Так совершается культурная преемственность: «карлик на плечах гиганта» – предшествовавших поколений, – обозревая исторический горизонт, владеет большей информацией, чем только сумма историко-культурного опыта, - ему открываются закономерности разворачивания сценариев развития культуры. Точно так же и десемантизация культурных форм понимается, в первую очередь, как их качественное изменение, трансформация, упразднение или утрата их первичного, исходного смысла: «…если небытие природного предмета означает разрушение, уничтожение, смерть, гибель его материального существования (тучи, изошедшие дождем, дерева, сгоревшего при лесном пожаре, зайца, съеденного волком), то небытие культурного предмета означает нечто совсем иное, а именно, разъединение его духовного содержания (смысла, функции) с его материальным носителем: так, извлеченный археологом из земли кусок камня становится или не становится культурным предметом в зависимости от того, «прочитывается» или «не прочитывается» наличие в этом камне некоего духовного значения»[6]. Поэтому такие концептуальные метафоры, как «смерть Бога», «великий разрыв», фигурирующие в истории европейской культуры ХХ в., свидетельствуют об определенном кризисе, сдвиге в самой системе культуры. Если подсистемы культуры развиваются асинхронно (но, тем не менее, асинхронность не предполагает потерю связей между компонентами), то разрыв связей между элементами культурной системы и десемантизация культурных форм непосредственно влияет на субъекта культуры, на его самосознание, отношение к Другому, на мотивы и цель его деятельности, в конечном итоге, на его ориентацию в поле культурных смыслов.

Человек как творец, созидатель культуры является одновременно раздвигающим границы своей природной данности субъектом, определяющим себя, осознающим свободу как внутреннюю необходимость и условие творчества. Однако все языки его творческой самореализации характеризуют язык его культуры: пространство культуры оказывается пространством субъекта с самых ранних шагов его формирования, с инкультурации. Язык культуры, влияющий на ее исторический почерк и тип субъекта, определяется системой культурных форм. Здесь между типом субъекта и спецификой строения и развития культуры существует непосредственная связь. Историческое воспроизводство системы культурных форм является также воспроизводством определенного типа субъекта. К примеру, анализ исторической динамики русской культуры дал основание отнести ее к бинарному типу[7], который, в отличие от тернарного типа западноевропейской культуры, в условиях встречи с инокультурными текстами, Другим полностью трансформируется, т. е. взрывные процессы затрагивают все уровни культуры: это означает, что каждое последующее состояние здесь отвергает предыдущее, во-первых; во-вторых, развитие происходит скачкообразно. Причины прерывного типа исторического движения можно усматривать и в особенностях корреляции центра и периферии культуры, выявляющие несогласованность в динамике подсистем, и в отсутствии их прямого взаимодействия, осуществляющегося, в основном, опосредованно, через центр, наконец, в ментальной специфике, обусловившей востребованность религиозного идеала, превалирующего над рационалистическим. Тем не менее, строение культуры порождает свой тип субъекта – субъекта, преодолевающего резкие, скачкообразные социальные и культурные трансформации, адаптирующего к ним, сохраняющего, «собирающего» себя на границах этих историко-культурных разрывов. в своей монографии «Русский Протей» обозначил подобный тип субъекта как лиминария[8].

Соответственно, пространство культуры формирует субъекта, определяя его через специфику функционирующих в ней культурных форм, аккумулирующих социально значимый опыт, историю развития данной культуры, отбирающих и координирующих восприятие внешней информации; но и субъект направляет и корректирует развитие культуры. Как таковой субъект – созидатель, деятель культуры – неустраним. Хотя, очевидно, что сам тип субъекта, востребованный в том или ином культурном пространстве, исторически изменчив. Поэтому и смена в культуре исторических типов субъекта корреспондирует изменение, трансформацию базисных, константных форм культуры.

[1] Нуждается ли культура в генах? / Эволюция, культура, познание. Отв. ред. . – М., 1996. – С. 130.

[2] См. Каган в историю мировой культуры. В 2-х тт. Т. 1. – СПб.: Петрополис, 2003. – С. 55-56.

[3] Конев и культура. / Конев культуры (Избранные работы). – Самара: Изд-во «Самарский университет», 1998. – С. 24.

[4] От наукоучения – к логике культуры: Два философских введения в двадцать первый век. – М.: Политиздат, 1990. – С. 289.

[5] Лаппо-Данилевский истории. В 2-х частях. Часть 2. – СПб., 1913. – С. 375.

[6] Каган бытия и небытия: Онтология в системно-синергетическом осмыслении. – СПб.: Logos, 2006. – С. 128.

[7] См. Лотман и взрыв. / Лотман . – СПб: Искусство – СПб., 2004.

[8]См. Хренов Протей. – СПб.: Алетейя, 2007.