МИГРАЦИЯ, ПЕРЕМЕЩЕНИЕ И ИДЕНТИЧНОСТЬ В ПОСТ-СОВЕТСКОЙ РОССИИ
Хилари Пилкингтон
Эмпирический проект, который лежит в основе второй части этой книги, был проведен между июлем и декабрем 1994. Он использовал ряд качественных методов исследования данных, собранных в сообществах мигрантов в двух областях России. Данные были получены от 195 респондентов, 144 из которых проживали в 4 сельских сообществах в Орловской области, а остальные 51 были жителями города Ульяновск на Волге.
Социально-демографический профиль респондентов
Респонденты не выбирались путем выборки. Две области, в которых проводилось полевые исследования, были выбраны в соответствии с критериями, описанными в главе 5. Ни одна из них не имела специальный статус для приема беженцев или вынужденных мигрантов, и обе имели «средний» уровень приема этих групп на начало проекта. Однако, сильная депопуляция центральной России по сравнению с Ульяновском, который имел репутацию как социально стабильный
город и низкую стоимость жизни, приводит к контрасту в миграционном режиме на региональном уровне.
В Орловской области была выбрана одна база полевых исследований, около города Ливны, где исследователь жил с одной из семей мигрантов. Здесь была составлена предварительная «карта» проживания семей мигрантов, и те, кто был отобран, систематически интервьюировались. Мигранты в трех других деревнях, все около районного центра Змиевка, также интервьюировались. Эти базы выбраны, т. к. они представляли собой разные виды поселений. В одной из них колхозы были распущены, в другой ферма мигрантов нанимала некоторых из респондентов. На эти фермы ежедневно совершались поездки из регионального центра, Орла. Во всех этих базах мигрантские семьи селились независимо (не как компактное поселение), хотя в результате связей приезжали родственники, друзья, коллеги, и знакомые из предыдущего места жительства. В Ульяновске, где контакты с респондентами усложнялись, использовались методы «снежного кома» (snowball). Это приводило к некоторому кластеру (группированию) респондентов по прежнему месту жительства, этнической принадлежности и месту жительства и работы на данный момент. [1]
Выборка респондентов на основе социально-демографических характеристик не выполнялась, но они они подвергались мониторингу в дальнейшем. [2] Наблюдалось незначительное количество отклонений от профиля зарегистрированных беженцев и вынужденных мигрантов, предоставленного в данных Федеральной Службы Миграции. Одним исключением в этом был более высокий образовательный уровень среди моих респондентов в Ульяновске, чем среди зарегистрированных беженцев и вынужденных мигрантов в целом.[3]
Респонденты осели в России между 1988 и 1994. Почти три четверти (73%) из 195 респондентов считали себя русскими, что соответствует этому показателю по всей стране на конец 1994. Однако между двумя областями наблюдалась существенная разница. В Орловской обл. 81% респондентов были русскими (в сравнении с 86% зарегистрированными Федеральной Службы Миграции), а в Ульяновске 49% были русскими (в сравнении с 67% зарегистрированными Федеральной Службы Миграции). Относительно меньшее количество русских в Ульяновске объясняется большим количеством этнических татар в Ульяновске, что отражает статус Волги как «исторической родины» татар. Как в моих данных, так и в данных Федеральной Службы Миграции, татары составляют 22% зарегистрированных беженцев и вынужденных мигрантов в Ульяновской обл. по сравнению с 8% по всей стране. В моем исследовании в 1994 отклонением от профиля Федеральной Службы Миграции являются не процент татар, а армян (14% по сравнению с 3% зарегистрированными Федеральной Службы Миграции).
Место происхождения респондентов соответствует общей тенденции (см. Рис. 1). Большинство приехало из Средней Азии и Закавказья (24% из Таджикистана, 24% из Казахстана, 16% из Кыргызстана, 15% из Азербайджана и 13% из Узбекистана). Относительно мало приехало из республик, входящих в Российскую Федерацию, включая Чечню (3%), что объясняется временем проведения полевого исследования—оно пришлось на период, предшествующий военные действия в Чечне в декабре 1994. Наиболее существенным является отсутствие в моем исследовании вынужденных мигрантов из Прибалтики. Это можно объяснить географической отдаленностью и относительным благополучием мигрантов из этого региона, что дает им большую свободу в выборе района поселения.
Использовались три качественных метода сбора данных: полу-структурированные интервью, вопросники в форме интервью и полевые наблюдения. Сначала интервью с мигрантами охватывали четыре темы: короткие «истории жизни», причины выезда с предыдущего места жительства, материальная ситуация и полученная помощь, и прием в России. Предварительный анализ интервью был завершен до проведения повторных интервью. Темы повторных интервью были выбраны на основе анализа первых интервью: национальная идентификация (используя категории из Глав 8 и 9), проблемы культурной адаптации и гендерные различия в опыте переселения.
Интервью были также проведены с местными жителями в основной сельской базе полевых исследований. Полу-структурированные интервью охватывали вопросы: влияние беженцев и вынужденных мигрантов на местное сообщество, сочувствие к вынужденным мигрантам, и источники конфликта или возможного конфликта между двумя сообществами (см. Главу 8).
139 интервью были транскрибированы на русском языке и проанализированы. Анализ интервью из двух разных областей проводился различно, поскольку различия в опыте между беженцами и мигрантами в сельской и городской местности был основным сравнительным параметром. Основное внимание обращалось на гендерные различия.
Хотя в этом томе некоторые данные были приведены в виде таблиц и графиков, важно заметить, что данные не подвергались статистическому анализу, т. е. выводы не делались на основе выделения и корреляции переменных. Группа респондентов не была достаточно большой и не была выбрана соответствующим образом для такого анализа. Статистические вычисления и таблицы используются только для целей иллюстрации; они представляют выводы, которые были сделаны на основе текстуального анализа интервью, полевых записей и ответов на вопросники. Триангуляция (trangulation) методов также означает, что группа респондентов подвержена варьированию. В некоторых случаях это 83 вопросника в форме интервью в Орловской обл., т. к. они представляют собой наиболее легко исчисляемые данные. В других случаях использовались данные от всех 195 респондентов. В каждой таблице показаны общее количество респондентов и область их расселения. Реальные «данные» эмпирического проекта представлены, однако, в форме цитат из транскриптов интервью. В интересах конфиденциальности респонденты обозначаются лишь только числом, приданным им в базе данных.
По причинам, описанным в Главе 8, мнения местного населения в Ульяновске изучались с помощью использования маломасштабного, но репрезентативного опроса, проведенного под эгидой проекта социологов, работающих в исследовательском центре Ульяновского Госуниверситета. Репрезентативная выборка была создана на основе пола, возраста и района проживания с использованием формулы, ранней использованной в опросах общественного мнения, проводимого этими исследователями. Всего 370 респондентов (45% мужчин и 55% женщин) ответили на вопросники. 291 (78%) из них жили в городе и 79 (22%) жили на селе. В вопроснике охватывали такие вопросы как рейтинг проблемы миграции, отношение к приему беженцев, оценка влияния беженцев и мигрантов на местные социально- экономические условия, стереотипы в отношении беженцев и мигрантов, личные контакты с реальными или возможными мигрантами.
Превращаем людей в данные?
Несмотря на распространенное мнение о нежелании бывшего советского населения говорить открыто из-за унаследованного от советского времени разделения между общественным и личным способами выражения (Shlapentokh 1989), мы не встретили какой-либо существенной проблемы в этом плане. Отказов давать интервью было мало. Более того, избыточное внимание было, пожалуй, большей проблемой, чем отсутствие внимания. Нам приходилось транскрибировать и анализировать интервью продолжительностью 2-3 часа. Интервью играли роль катарсиса для многих респондентов, которые находились в состоянии физической и умственной дисориентации. Как заметил один респондент, им не с кем было поделиться пережитым. У других мигрантов были свои проблемы, которые нужно было решать, а местным это было не интересно.
Решение использовать количественные методы исследования свело к минимуму проблему получения ответов, поскольку исследователь не выспрашивал информацию, а слушал, что говорят респонденты. Эти же самые методы позволили обратить внимание на ряд других проблем, которые обсуждаются в отдельной публикации (Pillkington and Omel’chenko 1997). Некоторые из них обозначены в этой публикации, поскольку читатель должен принимать их во внимание при оценке результатов, которые будут представлены в следующих главах. Первая из них касается влияния исследователя на процесс исследования, а вторая—отсутствия обобщения результатов исследования.
Хотя у нас в целом не было проблемы с получением ответов, среди респондентов наблюдался гендерный дисбаланс. 62% респондентов были женщины и 38% были мужчины. Так не было задумано, но вызвано тем фактам, что женщины, особенно в сельской местности, чаще находятся дома и более охотно находят время для интервью. Мужчины же менее охотно говорят и они утверждают, что их жены «лучше говорят», и их труднее застать дома. Интервью с местным населением в сельской местности также были проблематичными, в данном случае из-за связи исследователя с мигрантами, что уменьшило уровень доверия между исследователем и интервьюируемыми. Как указано в главе 8, диалог в этих интервью не обладал качеством необходимым для адекватной репрезентации приема мигрантов местным населением.
С учетом качественного характера исследования, необходимо иметь в виду воздействие исследования на респондентов. Этот вопрос обсуждается детально в другом исследовании (Pilkinton and Omel’ chenko 1997). Респондентов особенно заботило куда пойдет информация, которую они предоставили, и кого представлял исследователь. Это отражает зачастую зависимость мигрантов от их работодателей (смотри главу 7). Для некоторых «нездоровый» интерес иностранного исследователя к их проблемам также был предметом озабоченности, они чувствовали давление извне «не подвести» свою страну. С другой стороны, иностранец может позволить себе занимать более нейтральную научную позицию по отношению к респондентам, поскольку от него меньше ожидали практическую помощь или поддержку, с чем обычно сталкивались российские исследователи.
Диапазон методов, применяемых в этом исследовании, делает очевидным, что в плане исследования охват и обобщение были подчинены достоверности. Цель была представить точную, хотя и частичную, картину опыта выбранных беженцев и мигрантов. Однако, поскольку автор осознает, что независимо от плана читатели будут стремиться обобщить картину, представленную здесь, важно напомнить об опасности такого неправильного понимания результатов.
Во-первых, проект носил исследовательский характер и имел конкретную повестку (смотри главу 1), что привело к решению использовать само-дефиниции статуса вынужденного мигранта и изолировать недиференцируемую группу мигрантов (с точки зрения этничности, правового статуса, области происхождения и времени проживания в России) после их возвращения в Россию. Исследование, вырванное из контекста, может восприниматься как не учитывающее различие между русскоязычным населением в бывших республиках, и также разное отношение среди принимающих сообществ к беженцам и мигрантам, или вообще к русским и не-русским этническим группам. Поскольку группа респондентов не было достаточно большой, чтобы оправдывать сравнение отношений по принципу места происхождения, этнической идентичности, предыдущего проживания в сельской или городской местности, то проблемы нельзя решить, используя анализ данных после факта. Поэтому результаты должны восприниматься как представляющее то, что они исследуют, а не то, что они не исследуют, и читатель направляется к опубликованным работам с использованием методов опроса, которые могут на это проливать свет.
Во-вторых, опыт переселения мигрантов существенно изменяются в зависимости от области и способа поселения. В особенности опыт мигрантов, которые поселились в компактных местах проживания, будет значительно отличаться от опыта мигрантов в нашем исследовании, которые поселились индивидуально или в местах, где у них были друзья или родственники. Респонденты в нашем исследовании меньше бы страдали от социально-экономической дислокации, хотя имели бы потенциально большую изоляцию. Мигранты в компактных местах проживания, наоборот, часто чувствуют большую психологическую поддержку, но много лет страдают от плохих жилищных условий, пока они не построят жилье и не получат рабочее место. Метод полевого исследования, использованный для целей данного проекта, не может охватить весь диапазон опыта вынужденных мигрантов и беженцев, который изменяется в зависимости от того бежали ли они от прямого преследования или военного конфликта и проходили через чрезвычайные центры приема, или же они переезжали к выбранным местам работы и жилья. Региональные сравнения и сравнения между сельской и городской местностями, которые являются частью нашего проекта, позволяют осуществлять некоторую дифференциацию опыта, но для более полного понимания необходимы дальнейшие «кейс стадиз», т. е. исследования конкретных случаев.
Несмотря на относительно большую группу респондентов, 195 вынужденных мигрантов и беженцев, не следует забывать, что эмпирическое исследование, описанное в последующих главах, было полевым исследованием. Полевое исследование это грязная работа, и хотя в процессе написания «данные» подверглись «санации» в опрятные цифры и гладкие интерпретации, было бы бессмысленно отрицать далеко не идеальные условия их сбора. Ежедневные конфронтации с одними и теми же проблемами мешают сбору данных—от ежедневных трехкилометровых походов в деревню до пьянства предполагаемых респондентов; от комендантов общежитий, которые не разрешают разговаривать с жильцами, до попыток провести «индивидуальные» интервью в одной комнате, в которой проживают три поколения одной семьи; от проблем, связанных с беспокойством респондентов во время интервью, до восприятия местных сплетен, которые тебе рассказывают. В некоторой степени исследователь может себя успокаивать мыслью, что кажущиеся методологические слабости в некоторой степени повышают качество собранных данных, поскольку пребывание в одной и той же физической ситуации, даже на короткий период времени, помогло создать доверие среди респондентов, а также на самом деле ввести исследователя в реальности перехода из городской жизни в сельскую. На практике, однако, процесс исследования был меньше «сбором данных», а больше процессом усвоения от интервьюируемых стратегий, которые они разработали, чтобы справиться с перемещением; стратегий, которые особенно для сельской местности я бы хотела перенять и не просто в целях научных исследований. Поэтому в последующих главах будет описываться влияние перемещения на жизнь отдельных людей.
