Война. Воспоминания прадедушки –
Тюрина Владимира Ивановича.
Когда началась война, мне было 10 лет. Жили мы тогда в местечке Нежданово в своем доме. Нас было: мама Анна Дмитриевна, папа Иван Константинович, старшая сестра Лида и я. В семье было 7 детей.
Фото 1915 года.
До войны у моих троих старших сестер уже были свои семьи и, конечно, дети. Старший брат Дмитрий тоже был женат – он был военный офицер. В 1941 году он был в звании капитана и служил в авиации.
До войны у нас в семье работал только папа, мама воспитывала детей. И вот в два часа 22 июня объявили по радио, что началась война. Помню: люди все стали плакать и побежали в магазин. Магазин у нас был рядом. Там сразу все раскупили, и в следующие дни, кроме хлеба, в продаже ничего не было. И так было целый месяц. А в августе уже выдали карточки, по ним давали хлеб, сахар, крупу и на этом – все. Хлеба давали рабочим по 600 граммов, иждивенцам, т. е. нам, детям, - по 400 граммов. Так началась наша военная жизнь. С этими карточками мы жили до 15 декабря 1947 года. Я помню, что мне всегда хотелось есть, особенно когда стало лет пятнадцать.
Сразу уже 23 июня всех мужчин стали призывать в армию. У нас забрали Славу – мужа сестры Зои, Костю – мужа сестры Тони. Славу убили сразу, наверное, через неделю, а Костю отправили на Дальний Восток, и он вернулся домой только в 1948 году. Моего папу не взяли в армию, т. к. ему уже было 53 года, а брали с 18 и до 50 лет. В 1943 году стали призывать с 17 лет.
Очень страшно было, когда в городе объявляли воздушную тревогу по радио, а на фабриках и заводах выла сирена, пока не давали отбой. Воздушные тревоги начались уже в июле и были все лето, потому что через наш город в Ярославль летали фашистские самолеты. Они хотели разбомбить ярославский автозавод и мост через Волгу, потому что по этому мосту шли эшелоны из Сибири с военными грузами. Иногда и над нашим городом летал
немецкий самолет-разведчик «Мессер-Шмидт». Я помню, как во время тревоги людям велели прятаться где-нибудь в подвалах или погребах. Уже с июля стали делать бомбоубежища, особенно на заводах и фабриках. Когда объявляли тревогу, все люди бежали туда. Вот еще что было особенно страшно: пугали нас, что в городе могут быть шпионы и диверсанты. Но еще страшнее было то, что вечером все улицы и здания погрузились во тьму: нигде ни единого огонька! Был очень строгий приказ о светомаскировке. По улицам ходили милиционеры и смотрели: нет ли где щелки в окне, а иначе с самолета увидят и начнут бомбить, Все окна были заклеены полосками ткани крест-накрест, чтобы при разрыве снарядов стекла не бились. Эти приказы действовали очень долго, пока немцев не отогнали от Москвы.
В июле месяце к нам из города Бологое Новгородской области мой брат Дима привез свою семью: жену Клавдию и двоих детей, Юру и Риту. Дима служил в Бологом, немцы захватили город уже в августе. Оккупировали всю Новгородскую область, чтобы окружить Москву и отрезать Ленинград, что они наполовину и сделали.
Теперь мы дома стали жить всемером. Поскольку домик у нас был маленький, мы все ночью спали на полу на соломенных матрацах. Летом спали еще в сенях и в чуланах (это не отапливаемые комнаты при входе в дом). В доме была русская печка, где готовили еду сразу на целый день. Утром и вечером грели и ставили на стол самовар, из которого пили чай с сухими черными корками и одним маленьким кусочком сахара. В общем, в это время жили очень плохо, голодно, белого хлеба не видели совсем. Основная еда была картошка, а на зиму солили в бочках капусту и огурцы. Жене брата (он был офицером) давали дополнительный паек: конфеты, сгущенку и консервы, которые присылали из Америки. Но мне этого ничего не доставалось, потому что жена у Димы была очень жадная, да и своих детей двое. А в сентябре приехала еще мать Клавдии из окруженного Ленинграда.
Уже в июле месяце в госпитали, которые были открыты во всех школах, в том числе и в моей, начали привозить раненых солдат и офицеров. По нашей улице день и ночь ехали автобусы, телеги, запряженные лошадьми, которые везли и везли раненых с вокзала. Раненые были со всех фронтов, где наступали фашисты. Школы наскоро переделали в госпитали, наши парты долго валялись на улице, но постепенно их разворовали и сожгли, потому что не было дров топить печи.
Когда пришла пора идти в школу, идти было некуда: все школы были заняты. С 1 сентября наша учительница Мария Ивановна стала ходить к ученикам домой, где собиралось по 5-6 человек, и она нас учила. Потом шла в другой дом, к другим ученикам и так ходила целый день. Она приносила нам по маленькой белой булочке, наверное, граммов 50 весом. Мария Ивановна была очень хорошая и добрая. На дому мы проучились всю зиму. В 1942 году открыли две маленькие двухэтажные школы: одна в Глинищеве, другая в Нежданове у химзавода, где мы учились в три смены.
Зимой с хлебом было очень плохо, даже с карточками приходилось выстаивать большие очереди. А зима была очень холодная, морозы доходили до 40 градусов. Стоя в такой очереди несколько часов моя мама сильно простудилась и заболела воспалением легких. Она лежала в 1 горбольнице, но лечить ее было нечем: все антибиотики уходили на лечение раненых солдат. 19 декабря мама умерла. На телеге, запряженной лошадкой, мы увезли ее на кладбище Балино и там похоронили в братской могиле на 3 человека, маму положили посередине. Как же мне плохо стало жить без моей дорогой мамочки! Летом я сделал крестик на ее могилу, часто ходил к ней. Лягу на могилу и плачу, плачу, пока не засну. Так могиле и так спал всю ночь. Мамочка моя хорошая, любимая, вырастила семерых детей. До сих пор не могу без слез вспоминать ее. Когда папа воевал в первую мировую войну три года, мама осталась одна с четырьмя детьми и всех вырастила, никому не дала умереть.
В декабре 1942 года папе сосватали новую жену Ефросинью, и мы с папой ушли жить к ней. Мачеха меня невзлюбила, и хотя у нее было две коровы, в день давала мне только один стакан молока, остальное продавала на базаре Рабочего Поселка. За этот стакан я должен был мыть «четверти» - бутыли под молоко объемом 3 литра. У них было узкое горло, мыть их было очень трудно, потому что молоко было жирное.
У мачехи была сестра Нюра. Она со снохой и двумя детьми в 1940 году приехала с Дальнего Востока в Комсомольск. В этом районном городке в 30 км от Иванова была элекростанция, которая работала на торфе. Для добычи торфа в Комсомольск привезли несколько тысяч женщин, в основном из Мордовии, Татарии, Чувашии. Женщины копали торф, делали брикеты, сушили их на ветру, а потом этими брикетами топили электростанцию. Работали по 12 часов. Жилья для них не было, поэтому они копали и строили себе землянки. Землянка – это яма примерно в половину человеческого роста, крытая досками и сверху тоже землей, без окон. Пол из глины, покрытый половиками. В землянке была печка-буржуйка для отопления, нары для спанья, стол, на столе плошка с керосином для освещения. Потому что света в землянках не было, все электричество уходило в Иваново. В такой землянке и жила тетя Нюра с семьей сына. В январе 1942 годы мы с папой пошли пешком с санками в этот Комсомольск, чтобы обменять мамину шубу на картошку. Пешком, потому что на поездах гражданских не возили, только солдат и военные грузы. Вышли рано утром, вечером пришли. Еле нашли тетю Нюру среди огромного количества землянок, прилепившихся друг к другу. Рано утром пошли назад уже с мешком картошки на санках, ехали по железной дороге, а когда проходил поезд, убегали под откос. Потом еле выбирались оттуда, потому что снега было очень много, мешок картошки тяжелый. Я так устал, что папе приходилось и меня вести на этих санках. До сих пор не пойму: зачем он взял меня в такую даль пешком холодною зимой? 30 км в один день туда и 30 км обратно! Было мне 11 лет.
В 1942 году весной неожиданно приехал брат Дима, подарил мне настоящий кожаный шлем летчика с большими накладными наушниками. Вот уж я форсил в этом шлеме! Ходил, не снимая. У брата на груди уже был орден Ленина, и он рассказал, за что его получил. Когда из Бологова его авиаполк передислоцировали под город Киев, они там попали в окружение немцев. Аэродром разбомбили, из окружения вырвались чудом, вывели при этом роту летчиков и авиатехников. За этот подвиг брату как комиссару полка дали орден Ленина. А его командиру присвоили звание героя Советского Союза. Еще раньше, до начала Великой Отечественной, у Димы уже была медаль «За отвагу» за финскую кампанию. Дима увез свою семью с тещей в Москву, им там, как семье офицера, дали квартиру. Потом Дима стал полковником.
Брат Дмитрий. Полковник авиации. 1955 год.
В это время моя старшая сестра Лида закончила автотранспортный техникум и стала работать на авторемзаводе мастером. Ей, как инженеру, полагался дополнительный паек, и этим пайком она делилась со мной. По просьбе администрации Лида пустила к себе на квартиру трех деревенских девушек, работающих на заводе. За это ей дали машину дров, а то нечем было бы печь топить.
У мачехи я прожил до мая 1942 года, а летом меня мамины родственники пригласили на родину моей мамы в Тейковский район в село Стебачево. Пошли пешком рано утром, предстояло пройти 60 км. После Тейкова нам повезло: подвезли 15 км по узкоколейке. К ночи мы пришли в Стебачево. В этом селе на маминой родине я прожил все лето. В доме жили: мамин брат Иван, его жена Дарья и их дочь Нюра. Тетя Дарья была очень добрая. Она досыта поила меня молоком, в отличие от мачехи, хотя тоже была мне чужая тетка. Хлеба в деревне было вволю, правда, только черного. В войну пшеницу не сеяли, сеяли рожь и овес. Овес нужен был лошадям: в деревне вся работа была на лошадях, никакой техники не было. Овес и на фронт отправляли, в кавалерийские войска. Дядю Ваню не взяли на фронт, хотя ему было всего 40 лет, потому что у него не было одного глаза: его перед войной здорово помял бык. Хоть и было мне 11 лет, но я в деревне не бездельничал: ездил на лошади по дворам, там мне грузили навоз в телегу, и я отвозил его в поле. Там женщины опрокидывали телегу, вываливали навоз и разравнивали по полю. Это было самое лучшее и единственное удобрение.
В сентябре я поехал домой и стал жить с сестрой Лидой в нашем доме. В сентябре начал ходить в школу в Глинищево, где школьники учились в три смены. Зимой 1942-43 годов мы уже не сильно голодали: Лида днем меня кормила в заводской столовой, другая сестра Тоня тоже иногда брала в столовую госпиталя, в котором работала. Госпиталь располагался в 33 школе. И третья сестра Зоя тоже меня иногда подкармливала, хотя у нее своих детей было трое. В конце мая 1943 года из Кинешмы приехал Иван - муж четвертой самой старшей сестры Марии, посмотрел, как мы живем, и сказал: «Поедем к нам, в Кинешму. Хоть есть будешь досыта и с детишками посидишь». Детишек было трое: две дочки 2 и 3 лет и только недавно родился мальчик Костик.
Дядя Ваня работал секретарем парткома Красноволжского комбината. Комбинат выпускал ткани для фронта, и поэтому у дяди Вани была бронь. Но дядя все время рвался на фронт, и наконец, в канун нового 1944 года его взяли добровольцем. Иван Семенович был лучшим человеком, которого я знал в своей жизни: очень добрым и очень честным. Он вернулся с фронта в марте 1945 года тяжелораненым, долго болел. Сестра Мария, когда Иван Семенович ушел на фронт, решила вернуться с детьми в Иваново. Ехали 90 км в санях целых день, чуть не померзли все.
Стали мы дома жить вшестером. На новый 1944 год нам дали подарки: американскую тушенку в виде колбасы и сало в банках. Вот было счастье! Когда моему племяннику Костику исполнился годик, Мария пошла на работу на фабрику Балашова. С детьми пришлось сидеть мне, потому что сестры обе работали по 12 часов. Марию, правда, из-за детей отпускали пораньше. Она приносила с работы крахмал и льняное масло. Масло было смешано с керосином, чтобы его не воровали. Сестры пекли из крахмала блины на этом масле с керосином, запах был отвратительный, но мы все равно ели эти блины. Весной Костик серьезно заболел, очень сильно плакал. И я плакал вместе с ним: он был чудесный мальчик, я его очень любил. Лечить Костика было некому, все врачи были заняты ранеными солдатами. В мае Костик умер. Я сделал на его могилку такой же крестик, как и маме. Дочек Марии отдали в ясли, а я пошел работать на завод. Было мне 13 лет.
Чтобы взяли на работу, пришлось соврать: прибавить себе один год. Во время войны на работу брали с 14 лет. Работал я на заводе Королева в ремонтно-механическом цехе. Завод выпускал снаряды для пушек и основание для гранат - «лимонок».
Моим наставником был муж папиной сестры дядя Миша. Мы ремонтировали все заводские станки: токарные, фрезерные, сверлильные. Запасных частей к станкам не было, приходилось делать самим. Очень хорошо помню свое первое задание: дядя Миша дал мне шестеренку, на которой не хватало несколько зубьев. Мне надо было эти зубья сделать. Поставили меня к верстаку, дали ящик с инструментом: зубило, пилы, ножовки, сверла с патронами. Потом я выучился работать на токарном станке, но эта работа мне не понравилась: слишком однообразная. Как-то к нам в цех пришел журналист из ивановской газеты, побеседовал со мной и потом написал обо мне статью. Эта газета сохранилась у меня до сих пор.
Фото из газеты. 1944 год.
Во время обеденного перерыва наш мастер Роман Данилович читал нам детские книжки: «Маугли» и что-то про индейцев. Хороший и добрый был человек, благодаря ему я полюбил чтение. Вообще в войну мне встретилось очень много хороших людей, благодаря им я и выжил.
На заводе мне дали рабочую подростковую карточку на питание. В столовой два раза кормили супом и перловой кашей без масла, конечно, и давали хлеба 600 граммов. Я все съедал за один раз и не чувствовал сытости. Утром перед работой я возил в садик на Рабочем Поселке племянницу Галину на самодельной тележке, а после работы забирал из ясель у фабрики Балашова младшую племянницу Лилю. Летом 1944 года мы завели козочку, назвали ее Майкой. Молока хватало всем, стали варить каши. Это было счастье! Но козу надо было кормить. Летом мы ее пасли и серпом срезали траву, чтобы насушить сена на зиму. На базаре продавали разные продукты, но 1 кг хлеба стоил 150 руб., а зарплата у меня была 250 руб. Т. е. всей моей зарплаты на хватало на 2 буханки хлеба. Без карточек было не выжить. Самым большим дефицитом были спички, соль и табак.
9 мая 1945 года в 12 час. объявили по радио о победе. Нас пораньше отпустили домой с работы. Помню, как я шел и всю дорогу пел от счастья! Но счастья прибавилось мало, разве что похоронки перестали приходить, да солдаты с фронта вернулись. Карточки отменили только в конце 1947 года, и хлеба стали есть вдоволь. До хорошей жизни было еще очень далеко. В детстве у меня была мечта: купить часы, гармонь и работать на машине. Все мечты сбылись: часов у меня много, всю жизнь я работал шофером на грузовике и гармонь у меня есть. Правда, играть так и не научился.
Поздравляю дедушку с праздником Победы
Поздравляю дедушку
С праздником Победы.
Это даже хорошо,
Что на ней он не был.
Был тогда, как я сейчас,
Маленького роста.
Хоть не видел он врага –
Ненавидел просто!
Он работал, как большой.
За горбушку хлеба,
Приближал Победы день,
Хоть бойцом и не был.
Стойко все лишенья снёс,
Расплатившись детством,
Чтобы в мире жил и рос
Внук его чудесно.
Чтоб в достатке и любви
Наслаждался жизнью,
Чтоб не видел я войны,
Дед мой спас Отчизну.
