К соотношению понятий “речевой жанр”, “текст” и “речевой акт”

В. П. Москвин

К соотношению понятий “речевой жанр”, “текст” и “речевой акт”

Вполне справедливым представляется мнение о том, что некоторые направления лингвистики “демонстрируют больше зависимость от предшествующих концепций, чем от языковых фактов” [Золотова и др. 1998: 3]. Сказанное в полной мере относится к теории речевых жанров (ТРЖ), находящейся в настоящее время под ощутимым воздействием (если не сказать – под гипнозом) идей .

Всмотримся еще раз в некоторые (общеизвестные? тривиальные?) “языковые факты”. Мы знаем, что к речевым жанрам (РЖ) ученый относил, с одной стороны, “бытовой рассказ”, “письмо”, “пестрый репертуар документов”, “мир публицистических произведений”, “многообразные формы научных выступлений”, “все литературные жанры (от поговорки до многотомных романов)”, “развернутый и детализированный приказ”, а с другой – “короткую стандартную военную команду”, “короткие реплики бытового диалога” [Бахтин 1996: 107-108]. Сам Бахтин отмечает “крайнюю разнородность речевых жанров” и “связанную с этим трудность определения <их> общей природы” [Бахтин 1996: 161].

Неясность в “определении общей природы” РЖ (на первый взгляд – ввиду разницы в объеме единиц, объединяемых в один класс), как нам представляется, вполне коррелирует с аналогичной неясностью в определении текста как протяженности “от фрагмента диалога до законченного романа” [НЗЛ 1978: 371] – “единицы, предельно неясной. Что значит «от фрагмента диалога до законченного романа»?” [Будагов 1979: 14].

 Будаговым вопрос относится к границам анализируемых феноменов; эти границы Бахтин определяет так: “Всякое высказывание – звено в цепи речевого общения определенной сферы. Самые границы высказывания определяются сменой речевых субъектов” [Бахтин 1996: 195]. В соответствии с этим определением к числу РЖ, по Бахтину, может принадлежать любое по своей “речевой длине” высказывание, ограниченное “сменой речевых субъектов”: 1) текст (как неоднофразовое целое)[1]; 2) отдельное неоднословное предложение: “«Который час?» – это предложение, но одновременно это речевой жанр бытового общения” [Бахтин 1996: 272]; 3) отдельное однословное предложение как “особый [разрядка наша – В. М.] вид стандартных бытовых речевых жанров” – “слова, которые… являются целыми высказываниями”: Здравствуй!, Прощай!, До свидания и т. п. [Бахтин 1996: 268]. Как видим, к числу высказываний, ограниченных “сменой речевых субъектов”, Бахтин отнес не только отдельные реплики[2], но и тексты – на том основании, что всякое высказывание “к кому-то обращено, чем-то вызвано, имеет какую-то цель, то есть является реальным звеном в цепи речевого общения” [Бахтин 1996: 187; разрядка наша – В. М.], хотя адресат текста, в отличие от адресата реплики, вполне может быть виртуален, связь же текстов как “звеньев в цепи речевого общения” – это уже не реальный диалог как обмен репликами (где “смена речевых субъектов… представлена с исключительной наглядностью” [Бахтин 1996: 177]), а диалогичность в широком смысле, интертекстуальность[3]. Заметим, что Бахтин и сам подчеркивает “особую своеобразную природу предложения, совпадающего с речевым жанром”: “Когда предложение становится целым высказыванием, оно меняет свое качество. Проблема речевых жанров высказываний. Ее сложность и трудность” [Бахтин 1996: 274 и 215].

Что имел в виду ученый под “сложностью и трудностью” проблемы “предложения, совпадающего с речевым жанром”? Возможно, интуитивно ощущаемую несопоставимость “однословной реплики и большого романа” в планах: 1) объема; 2) слишком разнородных коррелятивных связей: а) “реплика – реплика”, например, “вопрос – ответ” (звенья диалога: отношения взаимодополняющих частей); б) “реплика – текст” (явно выраженные парциальные связи); в) “текст – текст” (интертекстуальные отношения).

Известно, что, выявляя основные признаки высказывания как “минимальной единицы общения” [Серль 1986: 152][4], Бахтин “фактически охарактеризовал все основные признаки речевого акта” (РА); связь учения Бахтина о “РЖ с теорией РА сегодня общепризнана” [Дементьев 1997: 109]. В настоящее время “теория РА во многом подобна теории РЖ”, при этом “бросается в глаза большое сходство между так называемыми первичными речевыми жанрами и речевыми высказываниями в форме предложения, которые находятся в центре внимания ТРА и обозначаются как речевые акты” [Дённингхаус 2002: 105 и 110]. В современном жанроведении “построение типологии РЖ и многие аспекты их изучения ориентированы на ТРА” [Кожина 1999: 52].

К данному факту специалисты относятся неоднозначно.

С одной стороны, “многие исследователи считают теорию речевых актов западным аналогом отечественной теории речевых жанров” [Дементьев 2002: 23], высказывая мнение о том, что “теория жанров речи должна служить ее [“теории актов речи”] непосредственным продолжением и развитием” [Земская 1988: 40]. Отождествление РЖ и РА характерно для лингвистов, которые, разделяя коцепцию Бахтина, придерживаются широкого понимания РЖ.

С другой стороны, некоторыми учеными, как кажется, вполне справедливо констатируется “чрезмерное сближение” ТРЖ и ТРА [Дементьев 2002: 27]. Специалистам, придерживающимся узкого понимания РЖ, “отождествление жанра и РА представляется не вполне правомерным” [Китайгородская, Розанова 1999: 23]. Рассмотрим предлагаемые языковедами основания для разведения РА и РЖ. По сути, предлагается единственный критерий – связанный с разницей в объеме (протяженности) РА и РЖ, с “их размером (речевой длиной)” [Бахтин 1996: 185]:

1. “РА обычно [разрядка наша – В. М.] ассоциируется с короткими высказываниями” [Кожина 1999: 58]; РА – это “прежде всего [разрядка наша – В. М.] высказывания очень короткие, в большинстве случаев однофразовые” [Вежбицкая 1997: 100 и 101]; “В отличие от речевого акта речевой жанр может быть [разрядка наша – В. М.] выражен рядом предложений, то есть рядом речевых актов” [Сиротинина 1999: 27]. Однако если принять критерий “краткости” и “однофразовости” РА безоговорочно, то придется лишить жанрового статуса такие, к примеру, малые (“краткие”) РЖ, как пословица, поговорка, эпитафия, моностих и др.; при наличии же оговорок типа “обычно”, “прежде всего” и “может быть” данный параметр лишается дифференцирующей силы.

2. Ряд специалистов кладет в основу определения РЖ понятие текста (трактуемого как неоднофразовое единство). Соответствующие суждения de facto находятся в отношениях конверсии с предыдущими: “Жанры речи – более крупные единицы, чем речевые акты. Они характеризуются более сложным строением, могут включать несколько иллокутивных сил. Каждый жанр имеет определенную композицию и тематическое строение” [Земская 1988: 42]; “Речевые жанры – это устойчивые тематические, композиционные и стилистические типы не высказываний, а текстов” [Федосюк 1997: 104]; “Понятие РЖ целесообразно связывать не с речевыми действиями, которые могут быть реализованы в одном элементарном высказывании, а с текстами (применительно к монологическому общению) или с такими отрезками диалога, которым присуща тематическая и/или логико-прагматическая завершенность” [Долинин 1999: 8]; “Жанровая форма речи – это определенным образом оформленный текст” [Иванчикова 1987: 74] и др. Думается, однако, что определение понятия РЖ через понятие текста не может считаться вполне надежным, поскольку до сих пор не решен дискуссионный вопрос “о минимальной протяженности текста (например, может ли считаться текстом одна коммуникативная реплика)” [Николаева 1990: 507].

“Определить сущность жанра как особого явления невозможно без сопоставления, соотнесения его со смежными ему явлениями и понятиями” [Гольдин 1999: 5]. Такими понятиями являются прежде всего РА и текст. Уточним логическое соотношение РЖ, текста (как неоднофразового единства) и РА. Думается, что ставить эти понятия на одну таксономическую горизонталь нельзя. совершенно прав, отмечая следующее: “В создании общей теории жанров необходимо разграничивать понятия жанр / текст” [Седов 2001: 110][5]; как кажется, в той же мере (и по тому же параметру, который будет указан ниже) необходимо разграничивать и понятия жанр / РА. Еще Бахтин подчеркнул, что РЖ есть “типическая форма [разрядка наша – В. М.] высказываний, но не сами высказывания” [Бахтин 1979: 268]. РА и текст конкретны и индивидуальны; “жанры, как видно, надындивидуальны” [Хализев 1999: 319], представляя собой абстрактные схемы, отвлечения от индивидуально-речевой конкретики. С тем, чтобы более четко развести указанные понятия, будем считать минимальные “единицы речевого общения” (РА и текст) речевой основой жанра как абстрактной категории. Как известно, “сейчас очень активно ведется поиск базовой единицы речи” [Дементьев 1997: 109]. Такими единицами целесообразно считать РА и текст, но не РЖ, поскольку последний представляет собой абстрактное построение, то есть систему, речь же конкретна и линейна.

Вопрос о речевой основе жанра остается крайне неопределенным, поскольку, как показывает приведенный выше краткий обзор мнений, неясно, какая именно речевая единица лежит (или может лежать) в основе РЖ: 1) и РА, и текст (как неоднофразовое единство) – при широком понимании РЖ; 2) только текст (как неоднофразовое единство) – при узком понимании РЖ. Как кажется, именно это обстоятельство приводит многих лингвистов к справедливому заключению о том, что “еще рано говорить о сформировавшейся теории и общепринятом определении понятия «речевой жанр»” [Кожина 1999: 52; ср. также Дементьев 1997: 112; Болотнова 1999: 71-72][6].

Нам представляется, что неясность в определении РЖ как лингвистического понятия связана прежде всего с вопросом о том, может ли отдельный РА быть основой РЖ. В этой связи заметим, что с понятием РА / предложения / фразы ассоциируется очень устойчивое представление об их зависимом характере как звене речевой цепи. В работах разных лет читаем: “предложение существует не само по себе, а в речи (в тексте)” [Севбо 1969: 5]; предложение есть “композиционная единица повествования” [Ковтунова 1982: 14]; “речевой акт – это… отдельная реплика в диалоге” [Кожина 1999: 58] etc. Вполне очевидно, однако, что РА (предложение, фраза) может являться:

1) единицей зависимой как звено:

а) монологического текста;

б) иллокутивной пары в диалоге[7] – к примеру, ответ на вопрос в разговоре, равно как и любая другая реплика диалога;

2) абсолютно самостоятельной, независимой и самодостаточной (как, например, РА, лежащие в основе пословицы, поговорки, скороговорки, моностиха и т. д.) [8]. Например:

ИЗРЕ

Большая честь родиться бедняком.

Д. Бурлюк

Зависимый РА и целое, в которое этот РА входит, например ответ и разговор, “короткая реплика бытового диалога” и “бытовой рассказ”, “однословная реплика и большой роман” (все эти пары Бахтин относит к РЖ), не могут принадлежать одной таксономической горизонтали, ибо “целое и часть не могут быть компонентами одного ряда в классификации” [Анисимова 1998: 5-6]. Как объединение “крайне разнородных явлений” оценивает список Дённингхаус [2002: 109]. Заметим, что и сам Бахтин о предложенном им объединении “от однословной реплики до большого романа” пишет: “Высказывания как единицы речевого общения представляются совершенно несоизмеримыми” – и в связи с этим ставит следующую задачу: “Найти какую-то единицу не столь разнообразную (несоизмеримую), как высказывание или речевой жанр” [Бахтин 1996: 277 и 276].

Самостоятельный РА и текст в таксономическом отношении абсолютно равны как два видовых понятия по отношению к объединяющему их родовому понятию речевой единицы.

Думается, что речевой основой жанра являются только те речевые единицы, которые могут функционировать независимо от других, а именно:

1) текст (понимаемый как неоднофразовое единство);

2) самостоятельный РА (соответственно, в состав первичных РЖ должны войти только те РА, которые способны к самостоятельному существованию). Самостоятельный РА (в основном – как произведение словесного искусства, в том числе фольклора) выступает в основе РЖ дразнилки, РЖ скороговорки, РЖ пословицы, РЖ эпитафии: Покойся, милый прах, до радостного утра (), РЖ моностиха: Давно я не лежал в Колонном зале (В. Вишневский) и т. д.

Сказанное отнюдь не означает того, что указанные две самостоятельные речевые единицы (впрочем, на правах вполне автономных компонентов, подобно знаменитому письму Татьяны Онегину) не могут быть “вплетены” в состав какого-либо сложного речевого единства – к примеру, повести или романа[9]. Заметим также, что речевой основой целого ряда РЖ могут быть не только самостоятельный РА, но и текст (как неоднофразовое единство); в качестве примера приведем жанр палиндрома, который, как известно, может быть представлен как отдельной фразой, так и текстом.

Если принять мнение о том, что текст может “состоять из одного предложения” [Трошина 1982: 52 и 60][10], то статус текста приобретает именно самостоятельный РА[11]. В таком случае текст может быть определен как любое самостоятельное словесное произведение, а РЖ – как стереотип для создания текстов.

Тем самым как второстепенные по отношению к признаку “самостоятельность” следует рассматривать такие свойства текста, как:

·  связность (текст может быть нарочито бессвязен, нарочито алогичен);

·  завершенность (текст может быть нарочито не завершенным)[12];

·  системность (текст может быть нарочито асистемен);

·  форма речи (текст может существовать как в письменной, так и в устной форме);

·  наличие заголовка (многие тексты, к примеру, лирические стихотворения, заголовков не имеют);

·  принадлежность к определенному стилю (текст может иметь полистилевой или межстилевой характер);

·  наличие определенного содержания и темы (текст может быть нарочито нарочито бессмыслен, а следовательно, лишен тематической привязки)[13];

·  протяженность, в частности неоднофразовость.  Шкловский подчеркнул следующее: “Литературное произведение есть чистая форма, оно есть не вещь, не материал, а отношение материалов. Поэтому безразличен масштаб произведения, арифметическое значение его числителя и знаменателя, важно их отношение. Шутливые, трагические, мировые, комнатные произведения, противопоставления мира миру или кошки камню – равны между собой”[14].

Вполне логичным представляется вопрос о том, может ли и отдельное слово, “которое… является целым высказыванием” (типа Здравствуй!, Прощай!, До свидания и т. п.) [Бахтин 1996: 268], приобретать статус текста. Видимо, не может – по следующим двум причинам. 1. Этикетные “слова-высказывания”, подобные тем, которые указаны Бахтиным, а также, к примеру, “короткая команда” (“Напра-во!”), будучи звеньями соответствующих иллокутивных пар, не являются самостоятельными РА (даже если стандартный ответ, к примеру, “Есть!”, имплицитен). 2. Вряд ли отдельное “слово-высказывание” может стать, подобно пословице или эпитафии, произведением словесного искусства[15].

Выше мы определили жанр как определенный речевой стереотип. Возникает вопрос о назначении таких стереотипов. Стереотипность речевого жанра обеспечивает: 1) ясность речи – для адресата, поскольку стереотипы “способствуют ускорению процесса понимания в связи с определенной степенью предсказуемости” [Гальперин 1977: 52]; 2) экономию усилий – для адресанта, поскольку дает возможность без особых усилий, быстро, по определенной схеме, из вполне определенных блоков, построить фразу, текст: как известно, составлять речевые единицы по образцу гораздо легче, чем сочинять. В этом плане жанр как ментальная модель представляет собой “специфический вид структурной организации в памяти” [ван Дейк 1989: 95]. В зависимости от рода своей деятельности, а также индивидуальных предпочтений каждый носитель языка владеет определенным набором Ж. р., составляющим его “жанровую компетенцию” [Hymes 1976: 28]. Наличие хорошо разработанной системы жанров и фигур речи облегчает речевую деятельность носителя языка, укладывая ее в определенный ряд шаблонов “говорения” и таким образом как бы “подчиняя себе субъективную волю автора” [Аверинцев и др. 1994: 4]; “в этом смысле люди оказываются зависимыми от жанра” [Карасик 1992: 134]. Отсюда – известная концепция “смерти автора”, в соответствии с которой в современной литературе “говорит не автор, а язык как таковой”, а “письмо есть обезличенная деятельность” [Барт 1990: 385]. Думается, что данная концепция недооценивает силу творческой индивидуальности homo loquens, создавшего эту систему и постоянно ее совершенствующего.

Еще в 1923 году , говоря о “многообразиях речи, вызываемых различиями ее целей”, подчеркивает важность “вопроса о целях речевого высказывания” [Якубинский 1986: 18-19]; в этом же году определяет речь как “деятельность человека, направленную всякий раз к определенной цели” [Щерба 1923: 10]. Используя современную терминологию, можно говорить о “прагматическом основании” дискурса (речи) [ван Дейк 1989: 180]. Некоторые специалисты считают единственным “системообразующим фактором” для текста речевой замысел [Болотнова 1999: 29]; соотношение с последним нередко кладется в основу определений текста как речевой единицы, которая “воссоздает (моделирует)” идею, замысел автора [Мусхелишвили, Шрейдер 1989: 3], “исчерпывает целевую заданность говорящего (пишущего) по отношению к ситуации” [Акишина 1972: 59].

В таких определениях не учитывается, однако, тот (видимо, не вполне очевидный для некоторых исследователей) факт, что определенный речевой замысел обязательно лежит в основе не только любого текста, но и любого речевого акта. Более того: один и тот же речевой замысел (например, приказ, жалоба, просьба, угроза, поздравление, сообщение и т. д.) может быть оформлен как речевым актом, так и текстом (в связи с чем попытки выявления “текстообразующих” и “репликообразующих” типов интенции [см.: Формановская 1998] не представляются перспективными). Бахтин пишет: “В каждом [разрядка наша – В. М.] высказывании – от однословной бытовой реплики до больших, сложных произведений науки или литературы – мы охватываем, понимаем, ощущаем речевой замысел или речевую волю говорящего, определяющую целое высказывание, его объем и его границы” [Бахтин 1996: 179]. вполне справедливо подчеркивает: “Бахтинскому термину «речевой замысел говорящего» в теории речевых актов соответствует термин «иллокутивная сила»” [Федосюк 1997: 106].

Думается, что речевой замысел является в одинаковой степени системообразующим: 1) для речевого акта – как самостоятельного, так и зависимого; 2) для текста; 3) а значит, и для речевого жанра. Считается, что “первый из жанрообразующих признаков – коммуникативная цель, и она составляет основу типологии жанров” [Шмелева 1995: 61][16]. Однако, как известно, коммуникативная цель составляет основу и для типологии речевых актов. Видимо, следует полагать, что интенция (речевой замысел, коммуникативная цель, иллокутивная сила) является порождающей силой для речи в целом (то есть силой речепорождающей).

Здесь следует подчеркнуть, что жанрообразующей силой может обладать не только замысел (цель) высказывания, но и доминирующий при воплощении этого замысла прием (на тесную связь жанра и “каких-то ощутимых приемов” указал еще [1996: 206]); современный исследователь высказывает гипотезу о том, что исторически жанр “складывается в результате того, что один из тропов играет в нем конструирующую роль, тогда как другие тропы занимают подчиненное положение” [Поляков 1983: 13]. Актуальной в этом плане представляется постановка вопроса о жанрообразующих фигурах речи.

Назовем и рассмотрим некоторые речевые жанры, построенные по формуле “жанр < прием”: басня, притча, аполог < аллегория; загадка < незамкнутая метафора; тавтограмма, монорим, панторим < повтор; центон < аппликация; перевертыш < метатеза; логогриф, шутливое толкование слова < фигура ложного этимологизирования; палиндром, в частности магический квадрат < палиндромное чтение; ирмос < прием обманутого ожидания; пародия, перепев, подражание < стилизация. Как пример шутливой имитации стиля и тематических пристрастий Григория Остера приведем стихотворение Евг. Лесина “Первый полезный совет”, написанное в жанре подражания; рядом для сравнения помещен один из текстов Г. Остера, извлеченный нами из его книги “Вредные советы”:

Если вам случайно поезд Прищемил дверьми башку, Машиниста не зовите, Не кричите что есть сил. А спокойно вслед бегите, Вдоль по насыпи бегите, Потому что очень скоро Тоже будет остановка, Где вы сможете сойти. Е. Лесин

Если гонится за вами Слишком много человек, Расспросите их подробно Чем они огорчены? Постарайтесь всех утешить, Дайте каждому совет, Но снижать при этом скорость Совершенно ни к чему. Г. Остер

В жанре подражания писали (цикл “Подражаний Корану”), (“Подражание Байрону”), (“Подражание Шиллеру”), (выше приведен отрывок из его комической поэмы “Энеида”) и др. Объектом имитации в этом случае чаще всего становится стиль признанных образцов классической литературы, поэтому данный жанр, как правило, обращен к прошлому.

Иногда связь РЖ с соответствующей фигурой речи не столь очевидна. Как пример рассмотрим еще не описанный в научной литературе прием ложного этимологизирования, который мы назвали палиндромным чтением; последнее состоит в поиске скрытых смыслов слова посредством прочтения его справа налево: Сергей Махов закончил два технических вуза и курсы переводчиков при Мориса Тореза. Дипломированные языковеды возмутятся: “во хам!” (читай наоборот фамилию “Махов”). Но мне кажется, что он делает страшно полезное и, не боюсь этого слова, народное дело (Литературная газета). Еще один пример: Наоборот прочтите ропот – И обозначится топор (В. Шефнер). Возможность обратного прочтения дают так называемые палиндромные слова (слова-палиндромы) – 1) “слова-оборотни” (термин ), допускающие возможность различного прочтения слева направо и справа налево: ропот – топор, ценен – ненец и др.; 2) допускающие одинаковое прочтение как слева направо, так и справа налево лексемы типа казак и ротор. Подбор палиндромных слов может быть использован как языковая игра; в качестве примера приведем следующий текст А. Вознесенского:

пот-пот пот-пот иди иди вот “волгу” о к черту лиду …нину б ха, ха алимен тен я – 007 иди унижу к голод ремарк иди иди - и в никуда

топ-топ топ-топ иди иди тов. углов утречко удил бунин… ах, ах немила нет 700 R иди к ужину долог крамер иди иди ви- адукин

Нам представляется, что именно к такой словесной игре генетически восходит РЖ палиндрома (в двух известных его разновидностях). Диахронно-генетический аспект речевых жанров должен стать отдельным предметом научного рассмотрения; здесь, по аналогии с “исторической поэтикой”, можно было бы говорить и об “исторической жанрологии”.

Обязательная интенциональная и возможная фигуративная соотнесенность текста (а следовательно, и речевого жанра) не являются взаимоисключающими его характеристиками. Так, известное стихотворное произведение В. Хлебникова “Разин” в интенциональном отношении является поэмой, в фигуративном же – палиндромом. Думается, что при лексикографическом описании фигур речи к рассмотрению следует привлекать фигуративно соотнесенные РЖ[17], при лексикографировании РЖ – жанрообразующие фигуры.

ЛИТЕРАТУРА

, , Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика: Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994.

Структура целого текста. М., 1972.

К вопросу о типологии жанров речи // Языковая личность: жанровая речевая деятельность. Волгоград, 1998.

, Иллокутивное вынуждение в структуре диалога // Вопросы языкознания. 1992. № 2.

Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994.

Проблема речевых жанров // Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М., 1996.

Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979.

Основы теории текста. Томск, 1999.

В какой мере “лингвистика текста” является лингвистикой? // Филологические науки. 1979. № 2.

Речевые жанры // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1.

“Горе от ума” как памятник русской художественной речи // Избранные работы по русскому языку. М., 1959.

Грамматические категории текста // Известия АН СССР. Серия лит. и языка. 1977. № 6.

Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981.

Проблемы жанроведения // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

ван. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989.

Изучение речевых жанров. Обзор работ в современной русистике // Вопросы языкознания. 1997. № 1.

Коммуникативная генристика: речевые жанры как средство формализации социального взаимодействия // Жанры речи. Саратов, 2002. Вып. 3.

Теория речевых жанров в тени прагмалингвистики // Жанры речи. Саратов, 2002. Вып. 3.

Речевые жанры как средство организации социального взаимодействия // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Жанры речи // Разновидности городской устной речи. М., 1988.

, , Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998.

Жанровые формы речи газетной публицистики (Опыт типологии текстов) // Стилистика русского языка: Жанрово-коммуникативный аспект стилистики текста. М., 1987.

Язык социального статуса. М., 2002.

, Речь москвичей (Коммуникативно-культурологический аспект). М., 1999.

Вопросы структуры текста в трудах академика // Русский язык. Текст как целое и компоненты текста: Виноградовские чтения. XI. М., 1982.

Речевой жанр и речевой акт (некоторые аспекты проблемы) // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Бахтин, слово, диалог и роман // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. 1995. № 1.

Выразительные средства современной русской речи: Тропы и фигуры. Терминологический словарь-справочник. М.: УРСС, 2004 (см.: http://urss. ru).

, Постижение versus понимание // Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 855. Текст – культура – семиотика нарратива. Труды по знаковым системам. XXIII. Тарту, 1989.

НЗЛ – Новое в зарубежной лингвистике. М., 1978. Вып. 8.

Лингвистика текста: Состояние и перспективы // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1978. Вып. 8.

Текст // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Прагматические аспекты связности диалога // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1982. Т. 41. № 4.

В мире идей и образов. Историческая поэтика и теория жанров. М., 1983.

Типология литературных родов и жанров // Вестн. Моск. ун-та. Сер. IX. Филология. 1978. № 4.

Теоретическая поэтика. М., 1990.

Структура связного текста и автоматизация реферирования. М., 1969.

Жанры повседневного общения и хорошая речь // Хорошая речь. Саратов, 2001.

Серль Дж. Р. Что такое речевой акт? // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 17.

Некоторые размышления по поводу терминов “речевой жанр” и “риторический жанр” // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Томашевский Б. В. Теория литературы. Поэтика. М., 1996.

О семантико-синтаксическом аспекте (когерентности) художественного текста // Аспекты общей и частной лингвистической теории текста. М., 1982.

Нерешенные вопросы теории речевых жанров // Вопросы языкознания. 1997. № 5.

Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. М., 1998.

Теория литературы. М., 1999.

Литературные жанры (проблемы типологии и поэтики). М., 1982.

Элементы организации художественного текста. Воронеж, 1986.

К изучению русской диалогической речи. Реплики-повторы // Вопросы языкознания. 1956. № 2.

Речевой жанр: опыт общефилологического осмысления // Collegium. 1995. № 1-2.

Опыты лингвистического толкования стихотворений. I. “Воспоминание” Пушкина // Русская речь. Пг., 1923. Вып. 1.

Жанровые аспекты художественного произведения в литературной критике // Филологические науки. 1979. № 1.

О диалогической речи // Избр. работы. Язык и его функционирование. М., 1986.

Hymes D. Competence and performance in linguistic theory // Language acquisition: Models and Methods. New York, 1976.

[1] Ср.: “Всякое высказывание – от короткой (однословной) реплики бытового диалога и до большого романа или научного трактата – имеет… абсолютное начало и абсолютный конец: до его начала – высказывания других, после его окончания – ответные высказывания других” [Бахтин 1996: 172-173].

[2] Ср. следующее определение реплики по : “Основная единица сценической речи… есть реплика. Под репликой здесь понимается цельное высказывание отдельного персонажа, не прерываемое словами других персонажей” [Винокур 1959: 258]. Как видим, границы реплики также определяются “сменой речевых субъектов”.

[3] “Произведение – звено в цепи речевого общения; как и реплика диалога, оно связано с другими произведениями… – и с теми, на которые оно отвечает, и с теми, которые на него отвечают; в то же время, подобно реплике диалога, оно отделено от них абсолютными границами смены речевых субъектов”, поэтому вполне закономерен следующий вывод, основанный на отождествлении категорий диалогичности и интертекстуальности: “Чисто монологического стиля не существует”, “Речь по своей природе диалогична. Относительность различия диалога и монолога”, ибо “необходимость считаться с различными точками зрения, высказываемыми по предмету речи, необходимость полемизировать с одними, опираться на другие точки зрения (цитаты, пересказы чужих взглядов и т. п.), – приводит к диалогизации монологической речи”; “даже легчайшая аллюзия на чужое высказывание дает речи диалогический оборот” [Бахтин 1996: 178, 212, 217 и 283]. То, что “любой текст строится как мозаика цитаций” – “открытие, впервые сделанное Бахтиным в области теории литературы” [Кристева 1995: 99].

[4] По поводу минимальной “единицы речевого общения” [Бахтин 1996: 221]: “Можно сохранить термин речь в соссюровском смысле, но термин речевой поток как основу для деления на единицы нужно заменить высказыванием и речевым общением как сложным процессом, распадающимся на высказывания” [Бахтин 1996: 270-271].

[5] Случаи отождествления этих понятий не так уж редки в специальной литературе. Так, Ю. Кристева пишет о “различных жанрах (или текстах)”, отождествляя жанр с “литературным текстом” ( Бахтин, слово, диалог и роман. С. 98 и 99).

[6] Скептическое отношение к существующим определениям РЖ распространено и среди литературоведов: “В подавляющем большинстве работ понятие «жанр» представляется достаточно туманным” [Чернец 1982: 18]; справедливо подчеркивает “бездействие жанровых определений” [Элсанек 1979: 16]; еще более категоричен : “Суждения о них [жанрах] почти всегда исходят из смутных и не проверенных представлений, которые нередко имеют характер традиционных «общих мест», не получающих никакого разъяснения и обоснования” [Поспелов 1978: 12].

[7]  Шведова отметила, что “диалог представляет собой обмен высказываниями, порождаемыми одно другим в процессе разговора”, причем “простейшим сочетанием здесь является обмен двумя высказываниями, из которых последующее в своей словесно-грамматической форме зависит от предыдущего” [Шведова 1956: 68]. При последовательно проведенном “катализе – восстановлении всех членов отношений иллокутивного вынуждения и самовынуждения” [Баранов, Крейдлин 1992: 98] диалог распадается именно на иллокутивные пары как минимальные диалогические единицы (или, по , “микроструктуры диалога”), в которых “реплики связаны друг с другом… отношениями вопроса – ответа, утверждения – согласия, предложения – принятия, приказания – исполнения и т. п.” [Бахтин 1996: 173], согласуясь “по иллокутивной функции” [Падучева 1982: 306].

[8] Если принять такое членение, то утверждение о том, что “всякое высказывание – звено в цепи речевого общения определенной сферы” [Бахтин 1996: 195], следует отнести только к зависимым РА.

[9] Известное противопоставление первичных (по Бахтину – “простых”) и вторичных (по Бахтину – “сложных”, “синтетических”) РЖ связано в первую очередь именно с такими отношениями [ср. Бахтин 1996: 161 и 212].

[10] “Есть тексты, состоящие из одного предложения (реже двух). Это афоризмы, загадки, пословицы, сентенции, хроникальные заметки в газете и др.” [Солганик 1993: 147], ср.: “Не всякое высказывание является текстом, но есть такие высказывания, которые обладают смысловой и интонационной законченностью, связностью, целостностью, отдельностью (ср. афоризмы, пословицы, загадки)” [Болотнова 1999: 9, см. также с. 27].

[11] Как кажется, вопрос о том, может ли отдельный РА (фраза, предложение) являться текстом, в некоторой степени подобен вопросу о том, может ли отдельное слово быть предложением. Самостоятельный РА, видимо, имеет право на статус отдельной классификационной единицы как связующее звено между предложением и текстом.

[12] Попытки определить понятие текста путем соотнесения с качествами речи обречены на неудачу, поскольку текст может быть построен на нарочитом нарушении любого из таких качеств.

[13] при определении понятия “текст” в качестве конкретизаторов называет завершенность, письменную форму, наличие “названия (заголовка)”, связность, наличие “прагматической установки” [Гальперин 1981: 17],  – законченность, связность “в рамках общего замысла автора” [Николаева 1978: 6],  – принадлежность к определенному стилю, “единство формы и содержания”, наличие коммуникативной цели, состоящей в “полном раскрытии темы” [Чернухина 1986: 16].

[14] В. Розанов. Из книги “сюжет как понятие стиля”. Пг., 1921. С. 4.

[15] Знаменитые словечки типа Младокошкин, Грезидиум, Выдвиженщина и проч., каждое из которых подается в “Записных книжках” И. Ильфа отдельной строкой, представляют собой скорее заготовки для текстов, чем отдельные произведения словесного искусства.

[16] Давно замечено, что даже именование различных РЖ часто производится по соответствующему замыслу: приказ, указ, извещение, рассказ, характеристика, приветственный адрес, заявление, жалоба и т. д. По цели принято подразделять РЖ, к примеру, на информационные, фатические, ритуальные, эпидейктические, убеждающие, призывающие к действию и др.

[17] Такая методика применена в недавно вышедшем в издательстве “УРСС” словаре: [Москвин 2004].