Стили «слушания» в поэтическом диалоге
Подобно диалогу в разговорной речи, поэтический диалог предполагает две коммуникативные позиции – говорящего и слушающего. Учет фактора адресата обусловливает коммуникативный эффект в диалоге, происходит мена ролей собеседников: адресант и адресат меняются местами. По мнению , «результат речевого взаимодействия в его конечной фазе зависит от адресата (реципиента), так как осуществление его коммуникативной роли и есть подтверждение готовности к общению, т. е. к взаимодействию»[1]. Похожая ситуация наблюдается и в поэтическом диалоге, который представляет собой стилизацию живой разговорной речи. Различие поэтического и разговорного диалога заключается в активности эстетической функции в первом и факультативности названной функции во втором.
Любой поэтический текст имеет «коммуникативный статус»[2], который представлен в системе обращений через взаимодействие адресанта и адресата. Мы обратимся к художественным диалогам двух поэтов Серебряного века – и . Многие исследователи (А. Аникин, А. Кихней, Р. Тименчик и др.) отмечали преемственность поэзии Анненского и Ахматовой, некоторые усматривают в этой связи мистический смысл (когда умер Анненский, на поэтический Олимп взошла Ахматова). Не принимая во внимание мистику происходящего, отметим поэтическую связь лирики этих авторов. Ахматова не раз называла Анненского своим учителем. рассказывала о прочтении «Кипарисового ларца»: «Я сразу перестала видеть и слышать, я не могла оторваться, я повторяла эти стихи днем и ночью… Они открыли мне новую гармонию».[3] Кроме того, поэзию А. Ахматовой и И. Анненского роднят такие черты, как драматизация повествования, которая связана с включением диалогических фрагментов (диалогических структур) в текст стихотворения.
Принято считать, что поэтическая речь исходит из сознания адресанта, универсальным свойством позиции которого является эгоцентризм. Эгоцентризм имеет свои последствия: «1. фактор адресанта воздействует на остальные коммуникативные параметры текста, обусловливая тип адресата, образ референта и способ кодирования информации; 2. в сфере поэтической коммуникации представлена целая система различных – прямых, косвенных, метонимических – способов выражения (вербальных образов) субъекта текста, репрезентирующих особенности эгоцентрической речевой деятельности».[4] Однако к лирическим текстам с диалогическими структурами такое свойство адресата, как эгоцентричность, может быть применимо условно.
Диалогическая структура лирического стихотворения – это совокупность истинного диалога с реплицированием адресанта и адресата и неполных диалогов с инициальной репликой (т. н. квазидиалогов) вместе с ремаркой автора или участника диалога, включающей звуковой, жестовый, эмотивно-интеллектуальный и ситуативный комментарий к репликам. Она служит центром повествования, к которому стягиваются все смысловые и эмоциональные нити текста.
Как и в разговорной речи, в поэтическом диалоге представлены два типа коммуникативного поведения – говорение и слушание. Слушание является одной из составляющих коммуникативной ситуации. в книге «Говорящий и слушающий» применительно к разговорному диалогу выделяет два стиля слушания: 1. эгоцентрический, при котором слушающий воспринимает чужую речь только на фонетическом уровне, не достигая осознанной реакции; 2. стиль, реагирующий на чужой способ выражения мыслей не только на звуковом уровне, но и на уровне смыслового восприятия. Важно отметить, что стили слушания соответствуют стилям говорения.
В поэтическом тексте эти стили слушания модифицируются. Мы рассмотрим диалоги с эксплицированным в тексте адресатом, в качестве которого выступает одушевленный собеседник, одухотворяемое понятие, олицетворяемый предмет и др.
В лирике Ахматовой чувства выражаются не описательно, а через представление вербальных и невербальных элементов речи: реплика, жест, мимика. Речь в ее поэзии – наиболее естественный способ передачи противостояния двух психологий, душевных состояний, попыток сокрытия переживаний или же их намеренного демонстрирования.
Ахматовой свойственны оба стиля слушания, при этом активнее выступает стиль слушания, реагирующий на речь собеседника на уровне смыслового восприятия: «Нам бы только до взморья добраться,/ Дорогая моя!» - «Молчи…»[5] (1, 90).
Разговор влюбленных строится таким образом, что героиня как будто не слышит собеседника, при этом она вникает в суть его речи, реагируя на уровне не звукового, а смыслового восприятия. Реплика лирической героини направлена на намеренное сокрытие эмоций; умалчивание в ответ на инициальную реплику рождает скрытый смысл: влюбленные убегают от окружающего мира, от людей.
Такой же стиль слушания представлен в диалоге, тематикой которого является выражение эмоций и переживаний героини: Хочешь знать, как все это было? – / Три в столовой пробило,/ И, прощаясь, держась за перила,/ Она словно с трудом говорила:/ «Это все… Ах, нет, я забыла,/ Я люблю вас, я вас любила/ Еще тогда!»/ - «Да» (1, 30).
В данной диалогической структуре все эмотивные и информативные элементы «стягиваются» к реплике лирической героини, передающей сбивчивую от волнения, прерывистую речь. Реплика ее возлюбленного представлена в стиле смыслового реагирования и завершает диалог в спокойном, сдержанном тоне.
В диалоге участвует наблюдатель, называемый условно автором. Присутствие автора выдает наименование лирической героини местоимением 3.л. ед. ч. («она»). Ситуация предстает как сценическая зарисовка, драматический этюд, в котором автор занимает позицию участника мизансцены. Первая реплика принадлежит автору, который рассказывает близкому человеку о разговоре двух влюбленных людей.
Поэзии Ахматовой свойственно изображение персонажей через движения, незначительную на первый взгляд фразу, короткое высказывание. Смена вопросительных и восклицательных релятивов – особенность разговорной речи, отраженная в лирике А. Ахматовой. Реплики могут быть неполными. Обрывочность фраз, недосказанность, отсутствие смысловой завершенности – все это направлено на создание экспрессивности, на придание речи спонтанного характера как одной из особенностей разговорной речи: Я спросила: «Чего ты хочешь?»/ Он сказал: «Быть с тобой в аду»./ Я смеялась: «Ах, напророчишь/ Нам обоим, пожалуй, беду» (1, 71).
Стиль слушания снова можно обозначить как стиль смыслового реагирования: в качестве реакции на первую реплику выступает реплика, имеющая шутливый, на первый взгляд, характер. Смысловое реагирование проявляется здесь не только в контрастивности высказываний, но и в стилистическом приеме подтекста.
Языковая игра в речи героя и одобрительная реакция лирической героини («смеялась») создают впечатление легкого, шутливого разговора, однако пространный комментарий к диалогу – описание жестов и деталей портрета – имплицитно раскрывает истинное содержание сцены: остроту противоречий, напряженность чувств героев; драматургическую конфликтность происходящего: Но, поднявши руку сухую,/ Он слегка потрогал цветы./ «Расскажи, как тебя целуют,/ Расскажи, как целуешь ты».// И глаза, глядящие тускло,/ Не сводил с моего кольца./ Ни один не двинулся мускул/ Просветленно-злого лица («Четки»).
Эгоцентрический стиль слушания возникает в том случае, если в качестве адресата выступает неодушевленный собеседник (силы природы, предметы, абстрактные понятия и т. п.). Так, одним из собеседников лирической героини является тень.
В стихотворении «Тень» образ тени предстает как выразитель памяти героини, страдающей от неспособности забыть трагические события, тревожащие душу: О тень! Прости меня, но ясная погода,/ Флобер, бессонница и поздняя сирень/ Тебя – красавицу тринадцатого года – / И твой безоблачный и равнодушный день/ Напомнили…А мне такого рода/ Воспоминанья не к лицу. О тень! (1, 205).
Обращение в восклицательной форме в сочетании с междометием производит впечатление присутствия, помимо героини, еще одного субъекта – тени-памяти. В контексте постепенно, с каждым эпизодом, с перечислением атрибутов тени нарастает эмоциональное напряжение героини, которое разрешается в последней строке выкриком, эмоциональным и в то же время сдержанно переданным.
В лирике активнее представлен эгоцентрический стиль слушания, поскольку разговор лирического героя с неодушевленными собеседниками – одна из черт идиостиля поэта. Основным действующим лицом лирического коммуникативного акта в поэзии Анненского и является сам автор (с учетом двойников) и олицетворенные предметы, одухотворяемые понятия (призраки, тени, смерть и т. д.).
Возможность одухотворения предметов и вещей, осознание их лирическим героем как собеседников позволяет считать такие структуры диалогичными. Подобным образом расценивает обращения к неодушевленным адресатам .[6]
Так, эгоцентрический стиль слушания представлен в диалоге с цветами: И, взоры померкшие нежа,/ С тоской говорили цветы:/ «Мы те же, что были, все те же,/ Мы будем, мы вечны…а ты? (99).[7] Пытаясь найти гармонию «Я» и «Не-Я», представленного в виде цветов, герой сопоставляет себя с ними. Гармоничному существованию цветов он противопоставляет разрушительное начало, смерть. Вопрос бытия (существования) и небытия – один из самых волнующих. Не случайно глагол «быть» в «Частотном словаре лексики лирики » занимает первое место по частотности (131 словоупотребление). Цветы и лирический герой беседуют о бытии природы и небытии человека, их голоса звучат разрозненно, что связано с эгоцентрическим стилем слушания.
Следует отметить явление стиля смыслового реагирования в диалоге, субъектами которого выступают неодушевленные предметы – смычок и струны. Смысловое реагирование проявляется во взаимодействии участников диалога. Реплики контрастируют по принципу эмоциональности/ сдержанности: речь смычка эмоционально выразительна, речь скрипки сдержанна, в ней ощущается боль, душевная мука: Кому ж нас надо? Кто зажег/ Два желтых лика, два унылых…/ И вдруг почувствовал смычок,/ Что кто-то взял и кто-то слил их.// «О, как давно! Сквозь эту тьму/ Скажи одно: ты та ли, та ли?»/ И струны ластились к нему,/ Звеня, но, ластясь, трепетали.// «Не правда ль, больше никогда/ Мы не расстанемся? Довольно?/ И скрипка отвечала ДА,/ Но сердцу скрипки было больно (87).
За этим диалогом наблюдает автор, который и раскрывает суть переживаний одухотворенных персонажей, сочувствует им: Но человек не погасил/ До утра свеч... И струны пели.../ Лишь солнце их нашло без сил/ На черном бархате пос
Таким образом, два стиля слушания в поэтическом диалоге соответствуют стилям слушания разговорного диалога. В стилях слушания проявляются черты идиостилей поэтов: лирике Ахматовой свойственны диалоги с участием в большей степени одушевленных собеседников, при этом повторяется структура разговорного диалога (о чем свидетельствует и стиль смыслового реагирования), в стихотворениях Анненского частотны неодушевленные адресат и адресант, голоса которых нередко звучат разрозненно (что следует из эгоцентрического стиля слушания).
Литература:
Стихотворения и трагедии. – Л.: Советский писатель., 1990. – 640 с.
Собр. соч.: в 2 т. – М.: Правда, 1990.
Бескровная текст как модель коммуникации: типы адресантов // Филологические науки. – 1998. – № 5-6. – С. 87-96.
Винокур и слушающий: Варианты речевого поведения. – М.: Изд-во ЛКИ, 2007. – 176 с.
Кралин смерть слово. Статьи об Анне Ахматовой и воспоминания о ее современниках. – Томск: Изд-во «Водолей», 2000. – 384 с.
Левин с коммуникативной точки зрения // Левин труды: Поэтика. Семиотика. – М.: Шк. «Яз. Рус. Культуры», 1998. – С.464-482.
Новикова словарь лексики лирики . – Краснодар: Изд. КубГТУ, 2006. – 126 с.
Ин. Анненский – лирик и драматург // Стихотворения и трагедии. – Л.: Советский писатель, 1990. – С. 5-50.
[1] Винокур и слушающий: Варианты речевого поведения. – М.: Изд-во ЛКИ, 2007. – С. 91.
[2] Левин с коммуникативной точки зрения // Левин труды: Поэтика. Семиотика. – М.: Шк. «Яз. Рус. Культуры», 1998. – С. 464-482.
[3] Цит. по: Кралин смерть слово. Статьи об Анне Ахматовой и воспоминания о ее современниках. – Томск: Изд-во «Водолей», 2000. – С. 76.
[4] Бескровная текст как модель коммуникации: типы адресантов // Филологические науки. – 1998. – № 5-6. – С. 88.
[5] Здесь и далее стихотворения цитируются по изданию: Собр. соч.: В 2 т. - М.: Правда, 1990 с указанием в скобках тома и страницы.
[6] Ин. Анненский – лирик и драматург // Стихотворения и трагедии. – Л.: Советский писатель, 1990. – С. 5-50.
[7] Здесь и далее стихотворения цитируются по изданию: Анненский и трагедии. – Л.: Советский писатель, 1990 с указанием в скобках страницы.
