С. В.БУСОВ

кандидат философских наук, доцент кафедры философии

Санкт-Петербургского государственного университета

информационных технологий, механики и оптики.

УСТОЙЧИВОСТЬ ИМЕНИ КАК ФАКТОР СОЦИАЛЬНОЙ УСТОЙЧИВОСТИ

Служенье истине, по сути, анонимно. Автор может смело жертвовать авторскими правами – со всеми их выгодами и невыгодами – ради истины. Высокое служение истине хорошо для философа, человека не тщеславного и чуждого мирской суете. Другое дело – идеал. Служенье идеалу никак не возможно без апелляции к авторству и без ответственности автора за откровенную, порой, бессовестную, идеологию, со всеми ее прелестями – обманами, «заманухами», претензиями на истину и действительными поисками таковой. И все ради чего? Ради сторонников и поклонников (принцип целостности в философии, эффект когерентности в синергетике, подражательность в социологии). Идеалы ни для чего другого не создаются, как только для обретения веса авторского имени среди людей. Авторство также необходимо для обозначения исторического времени, для наиболее устойчивого воспроизводства знаковых систем, языка в целом. Это как бы объективное оправдание нашему тщеславию. Если мы не поименуем время, в котором живем, памяти потомков не на чем будет задержаться и не за что зацепиться. Имя человека – самый важный знак исторического времени, главная его координата. Уже в определении понятия ценности внутренне содержится авторство и иерархия человеческих имен. Ценность есть такое отношение человека и вещи, которое наиболее полно удовлетворяет нашу потребность. Но в том-то все дело, что культура строится на авторском раскрытии ценностей, которые надо распаковывать, декодировать. Так появляются люди, которые это умели и умеют делать наилучшим образом. Честь им и хвала!

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Позволю себе некоторое философское отступление. Речь пойдет о сущности информации (разумеется, в моем понимании). Универсальный способ существования информации – кодирование и декодирование. Информация рассматривается мной, с одной стороны, как нематериальное образование, поскольку в ней отображены цели управления (такова, кстати, основа целесообразности в живой природе), а с другой – как материальное образование, поскольку в единстве со своим носителем (т. е. исключительно через него) она доступна нашим органам чувств. Если же рассматривать ее в отрыве от носителя, тогда следует допустить в ней массу сверхъестественных свойств. Согласно видному отечественному философу Д. И.Дубровскому, информация, во-первых, воплощена в своем физическом носителе и не сущест­вует вне его; во-вторых, одна и та же информация (для данного типа самоорганизующихся систем) может быть воплощена (и передана) разными по своим физическим свойствам носителям. (Он называет это принципом инвариантности информации по отношению к физическим свойствам ее носителя. – С. Б.). В-третьих, информация может служить фактором управления, т. е. причиной определенных изменений в самоорганизующейся системе [1]. Сразу определимся с уровнем организации материи, на котором происходят информационные процессы – это живая природа.

Что может лежать в основе этих процессов? Предположим, есть способность материальных систем «свертываться». Приведу ряд высказываний на эту тему Дэвида Бома, нобелевского лауреата. Мы подведены к тому, говорит он, чтобы применить понятие скрытого порядка к материи в целом. Мы видим, как она постоянно вновь свертывается в фон. Вы можете представить себе (и это подтверждается опытом), что электрон развертывается из этого фона в какой-то частной позиции, затем свертывается в него снова, а поблизости развертывается другой и снова свертывается, и еще один, и еще – и это начинает походить на след одного электрона [2]. Интерпретируя выше сказанное, можно заключить, что мы действительно видим, как неодушевленная материя постоянно воссоздает себя через свертывание и развертывание – циклически повторяет и воспроизводит себя. Но когда мы говорим о неживой природе, то действительность воспринимается нами вне процессов кодирования и декодирования, справедливо относимых нами только к живой природе. Иначе было бы возможным существование алхимии и магии, а австрало-американский «научно-документальный» фильм «The Secret» (2006, режиссер – Дрю Хэриот) стал бы научной сенсацией. Перемещение идеального (информации) в пространстве вместе со знаком вряд ли возможно. Известно, что знак-сигнал есть материальная вещь (звуковая волна, световая волна и другие носители). Трансляция знаковых систем – тривиальная процедура. Идеальное же возникает, очевидно, в условиях работы живых систем со знаками-сигналами, т. е. в процессе кодирования/декодирования [3]. Идеальное есть подлинная тайна жизни. Психология в этом смысле права, утверждая, что мысли «читать» невозможно («чужая душа – потемки»). Наблюдения за явлениями неживой природы приводят к выводу, что «свертывание/развертывание», процесс не информационный, т. е. не кодирование/декодирование. Однако связывать информацию с отражением вполне уместно, только необходимо помнить, что отражение в живой природе существенно отличается от аналогичного процесса в неживой природе, а именно, тем, о чем уже говорилось – процессом кодирования/декодирования. Приведу высказывание : «Будучи кодом эмоционального отношения к некоторому объекту, художественный образ тем самым кодирует и объект эмоционального отношения. В случае указанного объекта имеет место… не копирование, а кодирование» [4].

Теперь раскроем, для чего необходимо было такое выпуклое отступление? Прежде всего для того, чтобы уяснить природу знаков и их значений. Знак, хоть и обладает способностью перемещаться в пространстве, сигнализировать, но, перемещаясь, он с собой не несет никакого значения. Странно, не так ли? Туманное определение для знака – «носитель значения» – по моему мнению, неверно. Это метафора, которую пора дезавуировать (не доверять). Знаки как материальные образования передаются, транслируются, преобразуются, взаимодействуя с другими материальными системами в соответствии с законами физики (механики), однако, значения этих знаков (собственно информация или идеальное) не передаются вместе с ними, поскольку идеальное не способно пространственно взаимодействовать с материальными системами. Это важнейшая философская установка, иначе говоря, мое философское credo. Идеальное – это реакция живой системы на то, что она воспринимает в виде знака-сигнала. Особенности и свойства такой реакции и есть, собственно, идеальное. Идеальное – это специфическое содержание информационных взаимодействий в живых системах.

Философский анализ социальных отношений обнаруживает очевидный факт – это информационные взаимодействия. Любой человек, воспринимающий какой-либо знак, уже по определению творец, поскольку он творит идеальное, он «раскрывает» значение этого знака, декодируя его. Грубо говоря, людей связывают лишь знаковые системы, но никак не «духовные узы», если брать понятие духа в его подлинном смысле. Дух не материален, его природа идеальна, а, как уже говорилось выше, идеальное – есть ответ (реакция) живой системы на воздействие материального знака. Стало быть, «слиянье душ» - метафора, которая имеет, однако, под собой объективное основание, открытое синергетикой, а именно, согласованность, когерентность поведения людей. Когерентность (кооперативное поведение людей) проявляется во всем, вплоть до мелочей. Все это позволяет наделить высокой степенью сходства те идеальные продукты, которые производят люди в процессе информационного взаимодействия. Короче говоря, люди мыслят (чувствуют) одинаково. Неоформленность их чувств и мыслей относится, скорее, к областям, где нарушается эта самая когерентность, где возникают бифуркации, приводящие к хаосу. Образуются области взаимного непонимания и отчуждения. Так, в результате ошибок и флуктуаций формируются новые социальные знаковые системы, новые аттракторы, на основе которых, посредством окружающего их «силового поля» или «индукции», как выражался Лев Гумилев, идет формирование нового поведенческого стереотипа, новой целостности, новой когерентности. Но, коль скоро, никто, кроме нас самих, значения (коннотат в узком или идеальное в широком смысле) изобретать и создавать не может, стало быть, мы, т. е. каждый в отдельности, авторы всех существующих в мире значений (идеальных объектов) и создаем «свой мир». Впрочем, можно и без всяких кавычек. И, конечно, вспоминается роман Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота», где агрессивность общества направлена как раз на тех из нас, кто свой мир несет по жизни особенно упорно и преданно, их место оказывается в сумасшедшем доме. Эти люди – жертвы своего авторства, которое вызывает в обществе столь лицемерную реакцию. Бесспорно, роман выдающийся, правда, путаный – из-за перегруженности претензий на какую-то истину. Такие претензии Пелевина следует сразу отмести, оставить лишь его право на идеал. В этом он преуспел: его чувство, его переживание, по истине, общезначимо. Идеальный герой – Петр Пустота – творец изумительных миров. Но таковы все мы и каждый в отдельности – творцы и авторы своих миров. Каких? Вот это уже неведомо никому, кроме самих авторов. И хорошо, если какой-нибудь автор сумел закодировать свой мир столь искусно, что множество людей с большой охотой заняты тем, что декодируют, расшифровывают его вокабулы.

Конечно, с великой благодарностью вспоминаем героев эпохи Просвещения, Вольтера, Руссо и других, которые двинули право на авторство так далеко и широко в мире, что Французская буржуазная революция, разразившаяся после них, одной авторской свободой, собственно, и занималась. Что касается плагиата, то, если говорить по существу, в онтологическом, а не в юридическом, смысле он невозможен. Поскольку каждый человек вкладывает свой смысл и свое значение в слова. Однако авторство предполагает именно создание системы знаков – пьеса состоит из знаков-слов. Автор является собственником оригинальной системы знаков. Плагиат в том, что присваиваются не значения, а знаковые системы, т. е. происходит передел собственности, ограбление, воровство предметов материальной природы (знаки материальны и их можно отчуждать).

Почему так, попробую доказать на примере У. Шекспира. Известно, что «шекспировский вопрос» есть вопрос об авторстве. говорил, что заимствуют обычные писатели, великие — воруют. Подозреваю, что он говорил о Шекспире... [5]. Илья Гилилов породил множество новых вопросов уже тем, что попытался одним «чохом» снять все вопросы по теме «кто такой Шекспир?» И главный среди них: был ли Ретленд (он же – Шекспир) плагиатором? Уже Шолохов и Солженицын стали авторами без 100-процентного авторства, хотя и брали на себя авторскую ответственность, особенно последний – величайший свидетель ушедшей эпохи. Я уж не говорю о практике современной литературы, о «литературных рабах» и пр. Шекспировский вопрос следует упомянуть сразу в нескольких смыслах: «камень раздора» в мировой литературе, «главная тайна» литературоведения, основной код «теории и практики заговора», грандиозный феномен конспирологии. Перед нами, возможно, наиболее изощренный замысел, скрывающий все выше перечисленные смыслы. Во-первых, никто из исследователей Шекспира не способен присвоить себе раскрытие его тайны – отсюда камень раздора среди литературоведов и почитателей шекспировского наследия, во-вторых, эта тайна – главная, величайшая в истории литературы, притягивающая к себе внимание на протяжении столетий. В-третьих, людьми, скрывавшимися под этим именем, был, возможно, изобретен некий код, позволяющий воспроизводиться выше означенной тайне или секрету под именем Шекспира из века в век в сознании потомков-читателей. Если дело обстоит именно так, как мы его здесь представили, то всякие выводы и комментарии по этому поводу становятся весьма удивительными и содержательными. Но для начала необходимо ввести читателей, хотя бы кратко, в курс дела. Всего на протяжении последних двух веков на место Шекспира было предложено около пятидесяти кандидатур. Книга "Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса"– интересная попытка доказать, что окончательными авторами шекспировских произведений были Роджер Рэтленд, его жена Елизавета и ее тетка, графиня Пембрук. Гипотеза не нова, но вариант Гилилова занимает исключительное место. Лучше всех шекспировский вопрос сформулировал как-то упомянутый советским философом А.Горфункелем американский телеведущий: «Если мы поверим в стратфордского Шекспира, мы поверим в чудо; если в Рэтленда, то в огромный заговор» [5]. Шекспир – самый известный из всех, никогда не существовавших людей, шутил по этому поводу Марк Твен. Даже самые третьестепенные поэты той далекой эпохи имеют о себе солидную базу данных, о подлинном же литературном гении ничего вразумительного не осталось – все сплошь загадки. Далее, кончину гениального автора не оплакал ни один человек того времени, тогда как на смерть, например, его современника поэта Бена Джонсона откликнулись десятки писателей. Труды ученых С.Демблдона, П.Пороховщикова, К. Сайкса сделали фигуру графа Ретленда наиболее приемлемой для разгадки тайны. По мнению критиков гипотезы, «в книге … фантазии и гадания сплошь и рядом используются как аргументы. Предположения то и дело незаметно подменяются у него утверждениями, а недоказанные утверждения выдаются за доказательства» [6]. Мы не станем останавливаться на тонкостях технологии литературоведения, а оценим, так сказать, сверхзадачу книги Гилилова, а именно, насколько Ретленд плагиатор, а насколько автор. Лорд Рэтленд умирает 26 июня 1612 года от тяжелой болезни. Уильям Шакспер, пайщик труппы театра «Глобус», маска-импресса графа Ретленда, его литературный двойник, проживет в Стратфорде еще четыре года, оставив после себя только документы о сутяжничествах и шокирующее завещание, в котором расписана судьба каждого гроша и нет ни слова о книгах и рукописях. Биографии Шекспира-Рэтленда и Шакспера документально связаны друг с другом: актер получал время от времени деньги от графа, а впоследствии, по завещанию того же Ретленда, на могиле умершего актера был сооружен куклоподобный, нелепый памятник [7]. Идеология ретлендовского кружка, занимавшегося литературой, была, как показывает Гилилов, не особенно оригинальна: многие аристократы занимались литературой, используя «рабов», т. е. наемные «перья», маски-импрессы, подставных лиц, ложных авторов. Одного псевдонима для тех, кто воспринимал мир конспирологически, было недостаточно, поэтому подыскивалась живая маска Автора, причем предпочтение отдавалось личностям одиозным, которые никакого отношения к писательству не имели. Действительно, все пьесы Шекспира, не только комедии, но и трагедии, пронизаны мотивами актерства, шутовства, мистификации, переодевания. Ретленд разыграл собственную жизнь не менее причудливо, чем пьесу. Впрочем, Уильям Шакспер был не единственной «маской» графа Рэтленда. Гилилов упоминает также «Величайшего Пешехода Мира, Князя Поэтов Томаса Кориэта из Одкомба» [8]. Сверхзадача, поставленная Гилиловым, в целом сводится к опровержению «стратфордианской гипотезы», которая все шекспировское наследие приписывает уроженцу Стратфорда-на-Эйвоне. Борьба за подлинное авторство, по истине, благородна – и в этом вопросе мы исключительно на стороне Гилилова.

Что такое подлинное авторство? Что есть имя автора? И как оно функционирует? Чем грозит отсутствие автора? Так, Александру Македонскому мы приписываем авторство того процесса, который впоследствии был назван эллинизмом. Отчасти это справедливо, поскольку именно в его концепцию мировой империи вписались деяния множества других людей, полагавших, возможно, что они действуют от своего имени и по своей воле. Грубо говоря, если Ретленд заставил «плясать под свою дудку» множество людей и в итоге получился проект под названием Шекспир, то автор именно он, а не кто-либо другой. Привлеку мнение М.Фуко по интересующему нас вопросу. «Проблемы возникают в связи с употреблением имени автора. – Пишет он. – Прежде всего эти дискурсы являются объектами присвоения; форма собственности, к которой они относятся, весьма своеобразна; она была узаконена уже достаточно давно. Нужно отметить, что эта собственность была исторически вторичной по отношению к тому, что можно было бы назвать уголовно наказуемой формой присвоения, У текстов, книг, дискурсов устанавливалась принадлежность действительным авторам (отличным от мифических персонажей, отличным от великих фигур – освященных и освящающих) поначалу в той мере, в какой автор мог быть наказан, то есть в той мере, в какой дискурсы эти могли быть преступающими. Дискурс в нашей культуре (и, несомненно, во многих других) поначалу не был продуктом, вещью, имуществом; он был по преимуществу актом – актом, который размещался в биполярном поле священного и профанного, законного и незаконного, благоговейного и богохульного. Исторически, прежде чем стать имуществом, включенным в кругооборот собственности, дискурс был жестом, сопряженным с риском. И когда для текстов был установлен режим собственности, когда были изданы строгие законы об авторском праве, об отношениях между автором и издателем, о правах перепечатывания и т. д., то есть к концу XVIII – началу XIX века, – именно в этот момент возможность переступания, которая прежде принадлежала акту писания, стала все больше принимать вид императива, свойственного литературе. Как если бы автор, с того момента, как он был помещен в систему собственности, характерной для нашего общества, компенсировал получаемый таким образом статус тем, что вновь обретал прежнее биполярное поле дискурса, систематически практикуя преступание, восстанавливая опасность письма, которому с другой стороны были гарантированы выгоды, присущие собственности» [9]. Можно цитировать Фуко и дальше и на этом успокоиться. Приведенная цитата, казалось бы, все объясняет. Но остается недоумение. Можно подозревать в Ретленде отсутствие авторского тщеславия, корысти и страха наказания (превратно понимаемой ответственности). Можно думать, что он был выше всего этого, но нельзя не признать того, что он и его друзья прекрасно понимали и оценивали художественный уровень продуктов их литературной деятельности. Чем выше ценность произведения, его уникальность, тем дороже становится Автор, поскольку только он – тот самый ключ, который открывает все глубины идеального, заложенного в системе знаков, которую представляет собой художественное творение. Подлинный автор – это не рама, обнимающая картину, а гештальт, системообразующий принцип произведения. Ретленд не мог этого не знать, тем удивительнее и непонятнее его стремление занизить художественное значение своего наследия, скрыв Автора. Следовательно, мы должны предполагать нечто совершенно иное в качестве причины сокрытия авторства. Фуко пишет: «Письмо есть деструкция всякого голоса, всякого происхождения. Письмо – это то нейтральное, то разнородное и уклончивое, куда убегает наш субъект, то бесцветное, где теряется всякая идентичность» [10]. Экзистенциальный страх перед текстом, в который «перетекла» жизнь автора, мог толкнуть Ретленда на столь экстравагантные действия. Талантливый во всем, он и в конспирологии проявил недюжинные способности. Подозревать же Ретленда в ином страхе – что его плагиат раскроется (а он, согласно Гилилову, особенно широко использовал «литературных рабов») и вместо священного Демиурга публике откроется профанный Компилятор, не приходится.

Отсюда вытекает нечто совсем нетривиальное, а именно, терпимость к автору. Если обнаружилась авторская воля в том, чтобы скрыть авторство (в случае с Ретлендом), разве нельзя эту волю учитывать и уважать? С другой стороны, как относиться к именам одиозных исторических личностей, таких как Герострат, которые шли на преступление и жертвовали собой только ради того, чтобы их имя осталось в истории? С этической точки зрения их имена следует забыть. Но с позиций истории ничего забывать нельзя, поскольку, как уже говорилось, имя – знак времени, а история без имён не хранится. Требования искусства и науки не раз преодолевали моральные табу, этические запреты. И в этом случае нашей нравственной доминанте придется смириться перед Истиной. Раскрытие авторства – непреложное требование истории, науки и искусства. Мораль и здесь все больше отступает. Толерантность – некая новая оболочка морали, ее, так сказать, общечеловеческий вариант. Толерантность ныне следует в русле требований науки больше, чем в русле традиций. В криминологии знают, что главным мотивом тяжких преступлений остается тщеславие, а корысть и «звериный инстинкт» - всего лишь наименования, присвоенные общественным мнением, справедливо клеймящим подлость преступников. Возможно, следовало бы называть мотивы преступлений более откровенно – желание не просто выжить, а оставить свое имя хотя бы в милицейских сводках. В этом есть что-то общечеловеческое. Таков путь профанов, коль скоро все легальные пути перекрыты. «Боюсь ли смерти я? О, нет, боюсь исчезнуть совершенно», - писал Лермонтов. Современная толерантность простирается до «милости к падшим», она признает за ними стремления к высокому, т. е. к имени и авторству. Особенно ярко этот феномен проявился в России 90-х гг. прошлого века. Массовая культура – путь профанов, но одновременно это реальный и, по крайней мере, легальный путь к авторству, социализации и самоидентификации. Россия только еще вступила в эпоху массовой культуры и Интернет, как главное ее орудие, у нас получил особенно широкое применение именно в смысле «профанного пути». Любое высокомерие в отношении целей и средств «профанного пути» более чем неуместны. К тому же «цветы растут» из любого сора. Романы Пелевина, Сорокина и др. – это прекрасные цветы из самого низкопробного сора. Неискренно было бы заявить, например, что книги С.Минаева так и не вышли «из сора», «сором» и остались. Нет, конечно, это тоже цветы, хотя и весьма своеобразные. Медведева в Интернете – вот яркая черта современной России, которая иллюстрирует соотношение толерантности и авторства: «поэтом» можешь ты не быть, а «в интернете» быть обязан. Легальная возможность заявить о себе (тот же Интернет) – это величайшее достижение современности. Пути «информационного общества» неисповедимы, но, по крайней мере, одно из его «обещаний» – утолять голод авторского тщеславия массового человека – выполняется неукоснительно. А это залог стабильности в нашем столь шатком мире.

БИБЛИОГРАФИЯ

1.  Дубровский , информация, тело, мозг//Вопросы философии. №10. 2002. с.98-106.С. 98. Данные высказывания, по сути, ничем не отличаются от положений давней работы этого автора – Проблема идеального. М.: Мысль, 1983.

2.  См.: Д. Бом. Развертывающееся значение. Три дня диалогов с Дэвидом Бомом. © 1985 by David Bohm and Emissary Foundation International. © М. Немцов, перевод, 1992. На сайте: http://spintongues. msk. ru/bohm/bohm. htm#_1_1

3.  “Содержание художественного произведения не переходит - как вода, переливающаяся из кувшина в другой - из произведения в голову читателя, - пишет в статье "Чтение как труд и творчество". - Оно воспроизводится, воссоздается самим читателем - по ориентирам, данным в самом произведении, но с конечным результатом, определяемым умственной, душевной, духовной деятельностью читателя” (Асмус теории и истории эстетики. - М.,1968) .

4.  Бранский и философия. Роль философии в формировании и восприятии художественного произведения на примере истории живописи. – Калининград: Янтарный сказ, 1999. С.108.

5.  Александр Генис. Книга книг. Комментарий к одному изобретению. – М.: Изд."Иностранная литература". №10. 1999

6.  Игра без правил / Новое литературное обозрение. 1998. № 2(30).

7.  См.: Игра об Илье Гилилове, или Неразгаданный Шекспир. Кого изобразил Исаак Оливер? Статья 1. Три неверных предпосылки (с уточнениями 03.07.2003). На сайте: http://gililov. narod. ru/portrait01.htm

8.  См.: Гилилов об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса / Самодовольный колбасник или унылый портной? - М.: Междунар. отношения, 2000. На сайте: http://lib. ru/SHAKESPEARE/a_gililov2.txt

9.  Там же: Гл. IV.

10.  Что такое автор. На сайте: http://lib. ru/COPYRIGHT/fuko. txt_with-big-pictures. html

11.  Michel Foucault. "La morte de L'auteur", in Roland Barthes, 1984, р.61. На сайте: http://lib. ru/COPYRIGHT/fuko. txt

Аннотация. Для текстов, начиная эпохой Просвещения, установлен режим собственности, потому имя остается священным (не только в юридическом смысле). Устойчивость имени – фактор социальной стабильности. Опасность нивелировки авторства – в разрушении принципа собственности, на котором построено западное общество. С другой стороны, существует нетерпимость к одиозным именам. Таково отношение к феномену Герострата. «Что имя?» (Шекспир). Речь о перспективах толерантности и авторства в современном обществе, включая Россию.

The Abstract. For text, commencing epoch of the Enlightenment, is installed mode to property, therefore name remains holy (not only in legal sense). Stability of the name - a factor to social stability. The Danger of the leveling authorship - in destruction of the principle to property, on which is built west society. On the other hand, exists the intolerance to odious ch a attitude to phenomenon Gerostrats. "That name?" (Shakespeare). The Speech about prospect tolerance and authorship in modern society, including Russia.