. Наши университеты

, директор ДШИ г. Вахрушево Луганской обл.,

Е., кандидат искусствоведения, профессор Киевского

института музыки имени

. Наши университеты

«В воспитании всё дело в том, кто воспитатель», –

Дмитрий Писарев (1840-1868)

В современном музыкальном мире Юрий Абрамович Зильберман – личность очень известная и авторитетная. При этом не только на Родине, но и во многих странах мира его имя, прежде всего, ассоциируется с Международным конкурсом пианистов памяти Владимира Горовица, учрежденным и успешно функционирующим благодаря энтузиазму и (без преувеличения!) личному обаянию , бессменного Генерального директора этого важнейшего профессионального состязания музыкантов. Его имя хорошо известно и по ряду научных работ, посвящённых непревзойденному пианисту ушедшего века В. Горовицу (выпускнику КИМ), а также истории Киевского института музыки имени  – старейшего музыкального образовательного учреждения на постсоветском пространстве.  – заслуженный деятель искусств Украины, профессор, проректор по научно-методической работе Киевского института музыки имени , создатель авторских лекционных курсов «Менеджерская практика» и «Организация концертной и гастрольной деятельности», директор Международного фестиваля «Киевские летние музыкальные вечера», основоположник Международного фестиваля «Виртуозы планеты», инициатор и организатор проведения ежегодной Всеукраинской научно-практической конференции «Молодые музыковеды Украины» (и постоянный член оргкомитета этой конференции), член редакционной коллегии важнейшего украинского музыковедческого научного издания «Київське музикознавство», президент Ассоциации академических музыкальных конкурсов (Украина). Этот далеко не полный список весьма наглядно демонстрирует, какого масштаба личность перед нами.

На одном из заседаний Учёного совета КИМ имени , где на повестке дня стоял вопрос о присвоении звания доцента, была зачитана выписка из его трудовой книжки. Первые записи в ней были такие же, как у тысячи нынешних молодых преподавателей-музыкантов, только начинающих свой трудовой путь. «Викладач класу скрипки в ДМШ м. Валка; викладач класу скрипки дитячого клубу тракторного заводу м. Харкова; викладач класу скрипки та теорії музики в ДМШ №19 м. Харкова»… Наконец, в 1971-1978 годах – «викладач теоретичних дисциплін музичного училища м. Сєвєродонецька». Как настоящий военный, который, прежде чем стать генералом, должен обязательно отслужить рядовым, Зильберман построил свою карьеру, что называется, с чистого листа, испытав на деле все трудности непростого музыкантского «бытия» в нашем Отечестве.

При этом Зильберман никогда не был гордым одиночкой. С первых дней работы в Северодонецком музыкальном училище (так же, как и в дальнейшем) он работал не один, а со своей командой. Дружной, сплоченной, талантливой группой молодых и энергичных теоретиков, которые вели за собой весь коллектив и задавали тон (а планка была весьма высокой) для музыкантов всех профессий, включая педагогов. Без великолепного «квартета» теоретиков – , ,  – на наш взгляд, музыкальная жизнь и училища, и города просто бы остановилась. По счастливой случайности (а может, и нет?) все члены знаменитого «квартета» были весьма незаурядными личностями, яркими творческими индивидуальностями и большими друзьями (причём, дружба эта только крепла год от года, несмотря на то, что судьба разбросала наших кумиров по разным городам, а потом и странам). Невозможно писать о Зильбермане, не упоминая об этих легендарных педагогах. Именно они стояли у истоков учебного заведения, и именно их усилиями периферийное училище постепенно обрело статус важного культурного центра не только области, но и всей страны. Поступив в 1978 году в ведущие консерватории Украины (Харьковскую и Киевскую), мы не нуждались в особой «презентации» своего родного училища: «экспериментальный» Северодонецк с его могучей материальной базой и передовыми методами обучения в музыкантских кругах знали все.

Момент самого знакомства с Юрием Абрамовичем почему-то стерся. Наверное, потому, что он мало изменился с тех пор. Зильберман всё такой же подвижный, энергичный, устремлённый, не выносящий скуку и уныние человек, фонтанирующий блистательными идеями и вынашивающий грандиозные планы. Разве что шевелюра у него тогда была пышнее и без седых волос. Когда на одном из знаменитых на весь Северодонецк капустников была представлена вниманию зрителей галерея фотопортретов с музыкальным сопровождением, под взрыв хохота и шквал аплодисментов знаменитая моцартовская ария «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный» рядом с портретом Зильбермана обрела в СГМУ своё новое рождение. Кстати, в то время как раз специализировался на истории зарубежной музыки, и Моцарт был его любимым композитором (что нашло отражение в дипломной работе недавнего выпускника Харьковской консерватории).

Мы были первой в жизни группой теоретиков, у которых он стал ведущим преподавателем (так уж повелось в нашей профессии, что у каждого курса теоретиков, несмотря на наличие большого количества профильных дисциплин и разных педагогов, всегда есть тот, кто ведёт, самый главный и ответственный за свой выпуск преподаватель). Не так давно, обсуждая специфику педагогических нагрузок, справедливо заметил: «Взять в свои руки в колледже первый курс теоретиков – это все равно, что принять их в свою семью». Таким образом, Юрий Абрамович не просто преподавал нам сольфеджио, гармонию и музыкальную литературу, но и был нашим главным профессиональным «папой». И именно эта роль, с которой Зильберман справился безупречно, нам, восьми юным провинциальным девчонкам, почему-то запомнилась особенно ярко. На третьем курсе, к всеобщей радости, Зильберман стал ещё и нашим куратором, то есть, классным руководителем. Классным, что называется, с большой буквы.

Особенно ярко запомнились не столько привычные стандарты лекционных курсов, сколько всё, что было помимо. Вспоминаются поездки в Харьков, где мы посещали оперный и драматический театры, популярную у харьковчан «Цветомузыку» (так назывался небольшой павильон в парке Горького, где на экране некий художник-дизайнер создавал весьма интересный абстрактно-графический видеоряд, сопровождавший шедевры музыкальной классики), Харьковский музей изобразительных искусств, консерваторию, в которой мы консультировались у знаменитого теоретика . Всплывают в памяти путешествия в театральный Петербург и Донецк, экскурсия в прокофьевскую Сонцевку. Отдельным «файлом» выстраиваются многократные посещения Луганска, главным образом, Луганской филармонии, где мы слушали столь необходимый профессиональному музыканту «живой» симфонический оркестр. В Луганске также на нас произвел неизгладимое впечатление открытый урок сольфеджио прославленного теоретика Луганского музыкального училища (у таких же, как мы, теоретиков первого курса, с которыми впоследствии встретились на историко-теоретическом факультете Киевской консерватории и стали большими друзьями). Мы обожали совместные вылазки за грибами в лес, всей группой или даже всем отделом (и, разумеется, всем «квартетом»), дни рождения и прочие праздники в гостях у радушной четы Зильберманов, афоризмы маленького сына Юрия Абрамовича Сашки («звезды» нашей педпрактики) и т. д. Видимо, таков был наш юный профессиональный возраст, остро нуждавшийся не столько в информационном накоплении, сколько в особом, покровительственном отношении учителя, направляющего наш интеллектуальный и духовный рост.

С первых дней обучения мы поняли, что  – неординарная и многогранная во всех ипостасях личность: педагог, музыкант, эрудит, интеллектуал, новатор, генератор идей, экспериментатор, менеджер. Круг интересов нашего «папы» выходил за рамки классического учительства и приверженности традиционным методическим системам. Всем своим обликом не укладывался он и в жёсткие рамки советской «обязаловки»: всегда с иголочки, с большим вкусом одет (в очень дефицитный по тем временам импорт!), стильно подстрижен и аккуратно выбрит. Зильберман был любитель дорогих сигарет и парфюмов, изысканных сувениров (ручек, сумок, блокнотов и т. п.), эксклюзивных экслибрисов (на всех книгах из его библиотеки красовалась фирменная черепаха). Только он умел (и умеет) заваривать самый вкусный кофе, выпекать лучше любого кулинара эклеры... Внешне он, как и вся «плеяда» (можно без преувеличения и так именовать наш любимый «квартет»), больше походил на представителя «тлетворного» буржуазного Запада, нежели на типичного для того времени неприметного среднестатистического преподавателя из украинской глубинки. При этом все наши ведущие теоретики как один были демократами, сердечно общались и с кастеляншами в общежитии, и с профессорами Киевской консерватории, с удовольствием поедая горячие жареные пирожки с горохом из соседней, через два здания, городской столовой. Подобных милых мелочей у нас в памяти осталось предостаточно, но вернёмся к генеральной линии наших воспоминаний.

Семидесятые годы ушедшего ХХ века дали бурный толчок в развитии электронно-вычислительных технологий. Молодой, стремительно развивающийся Северодонецк обладал огромным промышленно-экономическим и научным потенциалом. Наши отцы, разрабатывавшие первые в СССР ЭВМ, ещё детьми приводили нас на экскурсии в НИИУВМ, где в нескольких комнатах помещалась одна вычислительная машина, и мы с восторгом смотрели, как работает это чудо техники (а дома из конфетти от бумажных перфокарт «инкрустировали» цветочки на ногтях, приводя своей бунтарской nail line в ужас школьных учителей). Общение с электронно-вычислительной техникой было для многих северодончан привычным делом. Именно «плеяда» смогла оценить высокие интеллектуальные, технологические возможности города и взять их на вооружение музыкальной педагогики. Последние достижения электронной техники позволили радикально переоснастить учебные аудитории, качественно изменить учебный процесс, введя в традиционную методику преподавания музыкально-теоретических дисциплин ТСО (технические средства обучения). Все дружно сплотились вокруг блестящей и смелой идеи глобального преобразования системы музыкального обучения, бросили все силы на создание мощной материальной базы для блестящего научного и педагогического эксперимента союзного масштаба. В годы нашей учебы (1974-1978) Северодонецкое училище было вторым после Московского музыкально-педагогического института имени Гнесиных по привлечению ТСО в учебно-методический процесс. Были созданы две аппаратные, оснащенные супермощными магнитофонами «Тембр» (последнее слово техники тех лет), закоммутированными на прилегающие учебные аудитории-спутники – АКМО (автоматизированные классы музыкального обучения). Теоретические классы (каждый стол!) были укомплектованы электроклавиатурами, наушниками, современными звукозаписывающими и воспроизводящими стерео - и видеосистемами. Командой теоретиков были разработаны и записаны первые слуховые программы по сольфеджио, гармонии, музыкальной литературе, анализу музыкальных произведений. Это была колоссальная по объёму, затратам времени и физических усилий работа. Постепенно стараниями , , и появилась гигантская фонотека многочасово звучащего учебного музыкального материала, систематизированная по тематике, степеням сложности, с обязательными итоговыми контрольными (проверочными) заданиями. Причём, работа над созданием программ велась преподавателями параллельно с их основной педагогической нагрузкой и, конечно же, никак не оплачивалась. В подвальном помещении класса №21 была оборудована первая звукозаписывающая лаборатория, где регулярно по утрам (до 8-30, т. е., до первой пары!) и вечерам (после 18-00) под мерный стук метронома рождались всё новые и новые интонационно-слуховые тренинги.

Значение ТСО в нашем тогдашнем обучении трудно переоценить. Пожалуй, оно было сродни революции, качественно изменившей самоподготовку учащихся: резко повысился уровень слухового восприятия элементов музыкальной речи, существенно активизировалось понимание форм, логики музыкального развития. Каждая группа студентов имела свой персональный, многоступенчатый перспективный план (график) слухового освоения обязательного программного материала. В процессе самоподготовки каждый учащийся мог самостоятельно регулировать интенсивность своих нагрузок. Нами были исписаны сотни «всякоголосных» и «всякотембровых» музыкальных диктантов, прослушаны тысячи интервалов, ладов, аккордов, проанализировано множество форм, гармонических построений, примеров из художественной музыкальной литературы. Для нас, робких «первоклашек» в музыковедческой профессии, это был невиданный рывок в личном музыкально-слуховом развитии, в аналитическом самосовершенствовании. Ежедневные, контролируемые лаборантом часы самоподготовки заметно улучшали качество нашей успеваемости, чётко организовывали нашу жизнь и вне учебного времени. Принималась такая форма самоорганизации на «ура», как закон, как абсолютно правильная аксиома: ведь по-другому и быть не может! Только с годами, поработав в разных музыкальных училищах (Братском, Полтавском, пост-экспериментальном Северодонецком и Киевском), а также в одной из музыкальных школ Луганской области, сравнивая структуру учебного процесса и организацию самоподготовки студентов, мы поняли, как нам в жизни повезло!

Юрий Абрамович Зильберман в своей педагогической деятельности всегда старался выйти за рамки формального общения «учитель-ученик». Будучи от природы великолепным оратором, он приучал нас логически выстраивать свою мысль, работать над правильностью, грамотностью речи, профессионально анализировать те или иные художественные явления, выражать своё к ним отношение, смело отстаивать собственное мнение по тому или иному вопросу. Помимо обязательной по учебной программе музыкальной классики, которую постигали преимущественно с помощью аудиозаписей, мы бурно обсуждали непосредственные выступления в нашем концертном зале оркестра Луганской филармонии, многочисленных солистов и ансамблей, приезжавших из самых разных мест необъятного СССР. Обсуждали и популярную эстраду. Например, Северодонецкие концерты М. Магомаева (Зильберман резко осуждал дешево-популярный крен в творчестве этого талантливого певца, мы были с ним согласны, но тайком от «шефа» всё-таки бегали послушать Муслима в Ледовый дворец…). Запомнились гастроли в нашем городе белорусских «Песняров», встреча в концертном зале СГМУ с молодой певицей Аллой Пугачёвой, которую студент Сергей Привалов (ныне известный в Санкт-Петербурге теоретик и композитор) лично пригласил к нам во время её коротких гастролей в нашем городе. Наши устные разглагольствования по поводу тех или иных знаковых музыкальных событий города перерастали в публикации в стенгазете, окончательно закрепляя полученные навыки музыкальной критики. Каждый отдел училища имел тогда свою стенгазету, и в СГМУ периодически проводился конкурс на лучшее «периодическое» издание. По креативности нашей газете «Четыре таракана и Зверчок» не было равных! Все оценили оригинальность названия: 4 таракана – 4 курса теоретиков, а кто есть «Зверчок» со скрипкой – было понятно без слов. Учащиеся и преподаватели с неподдельным интересом бродили вдоль длинной ленты склеенных ватманов, хохоча над остроумно и смешно высвеченной нашей жизнью.

Будучи рафинированным эстетом, тонким ценителем всего подлинного в искусстве, Юрий Абрамович ненавязчиво, но последовательно формировал наш эстетический вкус. В процессе изучения зарубежки, помимо программной литературы, он частенько подбрасывал нам «в тему» книги из личной библиотеки. А библиотека у Зильбермана была великолепная. Особенно запомнилась дефицитная по тем временам зарубежная литература. Именно Юрию Абрамовичу мы обязаны своим первым знакомством с Б. Брехтом, К. Воннегутом, У. Фолкнером, М. Фришем, А. Мердок и многими другими писателями. Именно ему мы обязаны и своим первым знакомством с «Литературкой» – умной газетой эпохи советских интеллектуалов, с «подпольно» перепечатываемым романом М. Булгакова «Мастер и Маргарита», с Библией. Юрий Абрамович постоянно знакомил нас с яркими музыкальными новинками. В стенах училища познакомил нас с клавиром (по тем временам это фантастика!) оперы «Иисус Христос – суперзвезда», и мы с упоением музицировали, наслаждаясь новой (одобренной самим Зильберманом!) «попсовой» лексикой. Мы слушали самую разнообразную музыку. Это были и последние симфонии , и клавирная музыка в исполнении знаменитого вокального ансамбля «Swingle Singers» («Вот как надо петь Баха на сольфеджио!» – подчеркивал ), и первая советская зонг-опера А. Рыбникова «Орфей», и новый альбом Д. Тухманова «По волне моей памяти».

Юрий Абрамович Зильберман во всём был нестандартен и оригинален. Размеренность и методичность жизни, привычный уклад вещей, состояние покоя ему a priori были и будут чужды. Даже когда гриппует на больничном, он не лежит, а пишет новые статьи и т. д., а чуть только спадает температура – мчится «на свою любимую работку», как снисходительно-иронично замечает его жена Виктория Львовна. В те годы мы, его воспитанники, интуитивно тоже тянулись к оригинальности во всём, держали марку и стиль своего духовного «папы», по-своему боролись с «серостью» житейских будней. Думается, во многом эстетски-максималистское, такое воспитание осталось с нами по жизни навсегда, и теперь мы подобным образом воспитываем своих «элитных» учеников-музыковедов. Помним его хлесткую реплику в адрес нашей «не ахти» успеваемости: «Теоретик – это высшая каста в училище! И учиться он должен только «отлично», а не просто «хорошо». Кто занижает планку – тот слизняк!» Так учили его, так учил он нас. И мы, оплакивая свои «слизняковые» четверки, улучшали успеваемость до красных дипломов, типичных для выпускников-теоретиков. Желание «выпендриться» перед «папой», стать отмеченной его «одобрямс»-ухмылкой во многих из нас открыло неожиданные таланты: художника, поэта, артиста, хореографа, дизайнера, композитора, расширило круг творческих поисков. В 2008 году мы встречались с Юрием Абрамовичем в Ворзеле, чтобы отметить (mamamia!) тридцатилетие нашего выпуска. К всеобщему изумлению Юрий Абрамович достал из каких-то «кулис» листочки с нашими наивными стихами и стал их читать: «И гармонию, пожалуй, тоже можно сдать на шару!». Было очень трогательно, ведь он тридцать лет хранил эти детские перлы… Помимо предметов музыкально-теоретического цикла, Зильберман вел у нас даже курс композиции, где мы, по-детски самовыражаясь, осваивали малые формы, а затем с волнением выносили свои «опусы» на суд зрителей, соревновались в «композиторском деле» с теоретиками других курсов, получали первые отзывы, аплодисменты, стойко выслушивали критику. Этот опыт, конечно же, не прошел даром, а побудил естественный интерес к сравнительному (оценочному) анализу своего творчества с классическими образцами, более углубленному изучению музыкальных форм, стилей, направлений, к поиску своих эстетических векторов.

Его хватало на всё – классную и внеклассную работу. Чего только стоили наши «капустники», КВНы, ЮТО-76 (юбилейная теоретическая олимпиада)! Последняя была приурочена 10-летию основания училища. К этому времени уже был открыт наш прекрасный концертный зал, приглашены важные гости – студенты и преподаватели Луганского музыкального училища, дирижёр Луганской областной филармонии Виктор Костриж. Готовились мы радостно и самозабвенно. В концерте впервые прозвучал хор теоретиков (всех курсов) под руководством , исполнивший a capella цикл оригинальных обработок подблюдных песен И. Стравинского. Это было классное, профессиональное выступление, вызвавшее восторг публики и крылатую фразу дирижера: «Ну, теоретики і вжарили!» «Капустники» – пожалуй, тема для отдельных мемуаров. Упомянем только, что мы самозабвенно, день и ночь (без преувеличения, до утра!) готовились к этим эпохальным для СГМУ событиям. Сочетание искромётного юмора, тонко высвечивавшего все праздники и будни нашей далеко не идеальной жизни, с великолепной музыкально-сценической постановкой на много лет вперед сделало этот жанр горячо любимым и студентами, и преподавателями (кстати, равноправными участниками всех этапов, от написания сценария и многократных репетиций до блистательных премьер). Более того, в годы нашей преподавательской работы в СГМУ имени традиция продолжалась (не без нашего в ней «скромного» режиссерского участия).

Обобщая всё сказанное, в заключение хочется подчеркнуть, что именно преподаватели-теоретики, и в их числе Зильберман Ю. А., сформировали лицо нашего учебного заведения, как сейчас сказали бы – создали его имидж. Их неоценимая и уникальная работа сделала Северодонецкое музыкальное училище известным, утвердила его особое место среди училищ Украины, определила его статусность. «Плеяда» стала брендом СГМУ. Абсолютно закономерно по их инициативе училищу было присвоено имя .

Многое из наших воспоминаний осталось «за кадром». Многое сегодня обрело нечёткие, размытые формы. Память, всё-таки, очень индивидуальная и порой непредсказуемо избирательная «субстанция». Но, думается, целостный портрет нашего «папы Зили» всё-таки получился. Портрет талантливого, целеустремлённого человека, музыканта и педагога, до фанатизма преданного своему делу. Портрет настоящего Учителя, сделавшего и нас навсегда увлечёнными своей профессией. Портрет, который всегда с нами, потому что первые учителя – это навсегда.