Рецензия на спектакль
Серовского драматического театра им.
«Эшелон» (М. Рощин), (режиссер Ю. Батурина)
Серьезная тема, серьезный спектакль, большая работа. Обращение к такого рода драматургическому материалу уже заслуживает как уважения, так и некоторой настороженности: слишком пьеса, по-моему, была встроена в определенную конкретную реальность, прошедшую ситуацию, теперь изменился и зритель, и, главное, наше восприятие (если не отношение к теме в целом, что было бы кощунственным), пафос, который был, наверное, когда-то естественным и «легко ложился», не вызывая сомнений и неудобств, теперь требует некоего нового решения. Пьеса же берется в «чистом виде», как она есть (с сохранением основного действия, никак не интерпретируется, разве что несколько сокращается в репликах). И сразу проявляется та разница, трудность, «непереносимость» в наше время драматургии 70-х (собственно, какое-то время назад это было общее поветрие, не приведшее к успеху, на мой взгляд – за исключением, пожалуй, нескольких опытов, но в целом обозначается очевидная разница, если не «разность», в чем-то на сегодняшний взгляд даже не преодолимая: мы все же уже «отплыли» и плывем на «своей льдине», хотя еще виден берег, и многое осталось в жизни от прошлого). Но общая тональность уже другая (несмотря на не подлежащий сомнению подвиг (а речь идет в Великой Отечественной войне, самое ее начало, и становление того народа в единое целое, что потом вынесет и победит), несмотря на многочисленные сейчас предпринимающиеся попытки снова и снова воспроизвести то же содержание, не покидает ощущение, что все это уже «виделось», было, будто попал лет на двадцать, как минимум, назад. И драматургия тут основной помощник.
Лаконичная и выразительная основная декорация – то ли вагон, то ли клетка, куда загнаны люди, согнаны с насиженных мест, вырваны с корнем, и клетка и единственное убежище, и гроб – для некоторых – и все при этом видно: люди как голые, все на виду. И все – на виду. Какие они есть. Война и эта ситуация всех обнажает, никуда не скрыться: общее горе, но каждый поначалу переживает его по-разному. Спектакль начинается со стука шагов: это вколачивается, вбивается будущее, поступь – напоминание о прошлом, набат, который должен «бить в самое сердце», конечно, приковывает внимание, собирает и настраивает. А потом – почти полная неразбериха в вагоне (преодолеть которую так и не удается: слышимость такая, что мало что можно разобрать, но может быть, так и оставить, а еще даже усилить ощущение муравейника?). Высыпают на авансцену – погулять, тут уже видно отдельных, завязываются какие-то истории, люди действительно становятся ближе. Катя (арт. Е. Федорова) с самого начала выдвинута из общей массы, она не принадлежит еще этому миру, она и проводник – некий «хор» – через свои воспоминания проводит тему утраты своего мужа, своей мирной жизни, тему утраты самой себя. Ей, конечно, сложно (имеется в виду само исполнение): прямо в зал, начиная с одной ноты, на которой, собственно, держится и весь спектакль, - может быть, в таком случае отношения с остальными женщинами, когда к ней обращаются, должны строиться по другому принципу (это в какой-то степени есть), но более точно, четко разграничивая. Подобная остраненность есть прием, и многое спасает (через образ Кати), если бы было поддержано еще чем-то (а не только двумя-тремя моментами, как-то: «омовение» или «перерождение», или рождения заново – в сцене с глухонемым (арт. П. Незлученко) и Ивы (арт. А. Незлученко), - молитва мусульманина (арт. А. Халилов), и, может быть, собственно сам финал – «пантомима в красном», если так можно назвать, - все это решено в условной манере и работает отлично (правда, с финалом не все так ясно и просто), выдвигаясь из общей стилистики реалистически-психологического театра (все, что происходит в вагоне). Работа с такими большими объемами, понятно, требует и точности в конкретике, и в то же время какой-то монументальности, смелости в выстраивании основного рисунка, чтобы основное действие не затянулось, а еще хуже – не рассыпалось, все-таки тут есть вполне зримая логика: сначала полный разброд и растерянность, позже – выстраивается и структурируется, приводится «к одному знаменателю», (напр. дети начинают чем-то заниматься, начинает обживаться сама жизнь). В пьесе есть реальное рождение и смерть (практически и, конечно же, совсем не случайно) это действия одновременные, почти эпически сопоставлены и противопоставлены, жизнь борется со смертью. (Но если сама смерть Саввишны (арт. М. Незлученко) явлена и зрима, то рождение – больше сумбур и несколько смазано как противоположное действие, контрапункт.)
Главное, конечно, как сбить тот пафос, что пробивается и звучит фальшью (при всем серьезном и безусловно уважительном отношении самих постановщиков). Да и сам текст пьесы заделан на этой завышенной изначально ноте (что больше всего проявляется в ремарках), да и в некоторых репликах, как сделать, чтобы монументальное полотно стало живым, проросло искренними интонациями, и не было бы неудобно ни в один из моментов действия. Можно, конечно, ставить вообще не о войне, не «про войну»: современные неурядицы, теракты, землетрясения – вполне сопоставимая реальность, - если бы не та доля единения, отсылающая вполне к гражданской тематике, ведь смысл тогда брать именно «военную тему». Что-то тут, конечно, понятно и в наши дни, в людьми еще не раз случатся всякие мощнейшие перипетии, но все же в пьесе есть акцент на том, что они в чем-то были другие (может быть, наивнее, кто-то из них, они во что-то еще – кроме самой жизни – верили). И вот это обретение единой веры – тот стержень (кое-кто отпочковался, отошел в процессе общего движения), но сцепился основной костяк, люди почувствовали не только плечо другого, но и свое значение: не стоит забывать, они все везут станки для нового завода, а без тыла не бывает фронта, и эта линия – связь с теми же мужьями, со всей страной в целом.
А пока идет жизнь: и трутся люди друг о дружку, что – искры порой высекаются, ругаются, спорят, не понимают и не слышат дуг друга, задираются и раздражаются, пока после не сложится воедино что-то большее, что, по-старому, но очень точно будет называться (и всегда называется) коллективом. Это происходит не сразу, и в спектакле такое продвижение выявлено. Образ Лавры (арт. А. Кирилочкина) – та сама жизнь, жажда жизни в чистом виде, любовь, которая не знает, куда вылиться, бедовая бабенка, что «в выходном, но уже изрядно потрепанном платье), такие всегда есть, и через них что-то главное говорится о жизни. Есенюк (арт. Е. Гузман) –эдакий похотливый, слегка растерянный (даже не слегка) начальник эшелона, всего этого бабьего царства, единственный, можно сказать, мужчина, у него тут рождается сын как его продолжение: это и пугает. И все же что-то происходит, теперь он отвечает не только за что назначено, но и за то, за что должно. Они все как-то внутренне преображаются (и лучше – если это внутреннее останется не ходульным, но наполненным настоящим содержанием, когда говорят, что роль не демонстрируется, но проживается). Для этого в пространстве пьесы почти у всех персонажей прописаны и судьбы, и даже дальнейшее, но на определенном расстоянии от зрителя – это часто теряется, и больше называется, чем действительно реально проживается.
Текст пьесы «разрезается» основными монологами-воспоминаниями, они как бусы на нитку нацепляют и создают – вместе с лейтмотивом (Катя) – единое сквозное действие, линию, тут очень важно верно уловленная интонация (напр. в роли Старухи – арт. С. Королева), выдвинутый на авансцену, выстроенный эпически притчеобразно, он действительно задевает и потрясает. К сожалению, не каждый из таких «кусочков» столь же получился выразительным.
И теперь – финал. Он должен был быть столь же лаконичным, ярким, образным: в красном свете гибнут – все (?) – хотя в пьесе не так, там как раз остаются многие живы, только потери совсем не тех, кого ты, может быть, ожидал, как всегда бывает, когда «ничто на самом деле от нас не зависит – бомба как пуля-дура» (или все же что-то зависит? – вечная дилемма). Конечно, режиссер решает – поместить в финале часть – в один «отсек», где мертвые, в другой – оставшихся в живых, но, по-моему, это недостаточно внятно, сохранить текст финальной ремарки, где прямо буквально называется судьба каждого из центральных персонажей – было бы верно, по-моему. Этот текст как финал страшен. Но он и красив – в том смысле – что так говорит сама судьба.
Татьяна Филатова
