60) Этноботанические заметки. III. Крапива // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2009. СПб.: «Наука», 2009. С. 400-411.
ЭТНОБОТАНИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ. III. КРАПИВА[1]
Под фитонимом крапива в основном имеются в виду два вида – крапива жгучая Urtica urens L. и крапива двудомная Urtica dioica L. (семейство крапивных Urticaceae).
Среди диалектных названий крапивы в славянских языках преобладают те, в которых отражено ее основное свойство – жгучесть, то есть реализуется семантическая модель ‘жгучесть’ → ‘название растения’, причем на различном лексическом материале, например: жгучка (Екат.), жегала (Твер.), жигавица, жигалка, жижка (Екат.), стрекава (Пск.), стрекавина (Новг.), стрекучка (Курск.), укр. жалива, pekučka, žalačka (Анненков, 369-370), [Меркулова, 114]; укр. жигучка, жгучка, жижка, жигавка ‘крапива’ (Августинович, 77; Рогович, 32); бел. жыжка (Мин.), жгучка (Могил.), жыгучка (Старад., Смол.) ‘крапива жгучая Urtica urens L.’ (Ганчарык, 18); србх. ожигавица, жара, жаруља, жарица ‘Urtica urens L.’; жежење, жежа, жежара, жежика, жагра ‘Urtica urens L., Urtica dioica L.’ (Анненков, 369; Чаjкановић, 137), [Шпис-Ћулум, 413-414(17-18)]; чеш. žahavka, словин. žigavica [Sobotka, 322]; пол. żagawka, żagawica ‘крапива’ от żec (Brückner, 664).
При этом само название крапива (бел. крапiва (Мин., Смол.) (Ганчарык, 18); укр. кропива, cрбх. коприва, кропива, болг. коприва (Анненков, 369; Чаjкановић, 137)) отражает тот же признак, восходя к праслав. *kopriva / *kropiva и являясь родственным словам кропить, ст.-сл. оукропъ, рус. диал. окроп, србх. кроп ‘кипяток’ (Machek, 91; Фасмер, 2, 366), [Меркулова, 113], ср. укр. кропилка ‘крапива двудомная Urtica dioica L.’ [Горницкий, 174]. Однако опосредованная семантическая связь, которую усматривают М. Фасмер и В. Махек (крапиву обваривают кипятком перед тем, как дать скоту) вызывает сомнения; более обоснованной представляется версия – крапива жжется, как кипяток [Меркулова, 114].
Еще одна группа названий крапивы связана с корнем костр-: кострыка (Ряз.) ‘крапива двудомная Urtica dioica L.’ (СРНГ 15: 83). Среди родственных слов – кострика ‘жесткая кора льна и конопли’ [Меркулова, 115], укр. костер ‘стог, скирда’ < костерь, костра ‘жесткая кора от растений, идущих на пряжу’ (Фасмер, 2, 347), которая обычно сжигалась; костерь (костра, костеря, кострика) – ‘плевел’, ‘метлица’, ‘мохнатая верхушка некоторых трав’, ‘бородка колосьев’ [Пропп, 103].
В годовом цикле можно выделить несколько дат, когда употребление крапивы становилось особенно актуальным. Так, на Юрьев день (Ђурђевдан) в окрестностях Левча и Темнича (Сербия) рано утром все домашние купались в воде, куда были опущены различные растения, в том числе и крапива – «да деца жарко љубе своје родитеље» [Мијатовић, 106]. В Драгачевском крае (западная Сербия) в этот день одежду украшали крапивой, чтобы быть «крепкими», как крапива (србх. оштар ‘острый’, ‘режущий’, ‘крепкий’) [Плотникова, 358]. Крапивой на Юрьев день люди украшались и ударяли друг друга ради здоровья, «да би били жустри као коприва», или чтобы не кусали комары (последнее, очевидно, по принципу «клин клином») (Чаjкановић, 137-138). Очевидно, с представлением о том, что крапива дает силы, связан следующий обычай: «Во Враньском Поморавье, когда слышат первый весенний гром, жнецы украшаются крапивой и катаются по земле – чтобы у них не болела спина и чтобы они могли катать по полю толстые снопы» [Там же, 279].
Однако главная функция крапивы - защита от нечистой силы, поэтому, чтобы у скотины не отобрали молоко, ей мазали на Юрьев день вымя коровам и украшали крапивой ведра. Чтобы защитить жилище, на Юрьев день и на Усекновение крапиву вешали над воротами, а женщины в Боснии на Юрьев день украшались крапивой, «чтобы их кто-нибудь не сглазил». Кроме того, крапиву клали роженице под подушку, чтобы защитить ее от женских демонов сенке. Употребляли ее и для магической защиты шелковых коконов: в окрестностях Гевгелии мазали на Великий четверг плетенки, на которых лежали шелковичные черви, крапивой; в зерно, предназначенное для посева, клали корень крапивы, который во время сева закапывали на ниве [Там же, 137]. Согласно болгарским народным верованиям, коприва относится к тем травам, которые обладают способностью прогонять самодив и демонов болезней [Българска митология, 27]. В Юрьев день из крапивы и плюща плели венок, сквозь который брызгали молоко и потом запирали, чтобы его не отняла колдунья [Пирински.., 466]. Крапива считалась «предохранительным средством от заразы рогатого скота», поэтому его кормили ею [Крылов, 60].
Отгонная семантика крапивы, очевидно, отразилась на ее применении для лечения зубов, поскольку представление о зубной боли связывалось с червями, живущими на зубах. Для лечения произносился заговор: «Матушка крапивушка, святое деревцо! Есть у меня раб Божий (имярек), есть у него на зубах черви, а ты оных выведи; а ежели не выведешь, то я тебя высушу; а ежели выведешь, то я тебя в третий день отпущу. (Проговоривши, крапиву, растущую на свободе, привязать к низу, то есть, преклонив к земле, а на третий день отвязать)» [Забылин, 360][2]. Крапива также, как полагали, выгоняет червей из желудка [ТОА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 470. Л. 63].
В Болгарии Гергьовден – это день первого ритуального употребления крапивы в пищу: «Когда собирают крапиву в первый раз, того женщины стегают по телу, чтобы он не болел и чтобы весь год не было блох. Когда пробуют первую кашу из крапивы, хозяева в Софийском крае приговаривают: «На попа треска, на попадията блъска, на калугера мрава (мора), а на мене живот и здраве!»» хБългарска митология, 27-28]. В восточной Сербии крапива – также ритуальная еда весной [Раденковић, 212].
На Украине накануне Духова дня на окнах и порогах, среди прочих трав и цветов, клали кропиву – «от ведем, которые в эту ночь особенно промыслительны, и рискают по дворам» [Максимович, 90].
В Петербурге крапива, наряду с лютиком, папоротником, богородицкой травой, иван-да-марьей, ромашкой, мятой и полынью входила в состав купальского березового веника накануне Аграфены Купальницы [Терещенко, 72]. Вообще с купальским праздником связано большое количество контекстов. В этот день крапива употребляется в двух основных функциях. Одна из них – защита от нечистой силы, поскольку «в ночь против Ивана Купала Ведьмы и Русалки делаются гораздо опаснее, чем во всякое другое время» [Сементовский, 99; Чубинский, 193]. Особенно много сообщений касается территории современной Украины. Так, в Полтавской губ. те, кто купался в реке, сначала бросали в воду крапиву, чтобы уберечься от русалок [Арандаренко, 216], или: «В ту ночь, в некоторых местах МалоРоссии… в хатах на окошках кладут крапиву» [Бантыш-Каменский, 217]. Кроме того, клали ее и на пороги «с целью защитить себя от нападения ведьм, которые делаются более опасными в эту ночь» [Забылин, 81].
Однако это практиковалось и в других регионах: в Пинском у. в этот день женщины вешали в хлевах крапиву и венки из освященных трав. Делали они это для того, чтобы русалки и ведьмы не отнимали у них молока [Быковский, 78]. В Витебской губ. в купальскую ночь «над дверями, на “балькых”, в щелях и других отверстиях» вешали «“жигливку, дядовник и Громничные свечи”, чтобы молочные ведьмы обжигались, кололись и улетали прочь» [Никифоровский, 248, № 000].
С помощью крапивы можно было не только отогнать ведьму, но и обнаружить ее: в Полесье считалось, что на Ивана Купалу можно было заставить ведьму приблизиться к костру путем сжигания крапивы [Виноградова, 252]. В данном контексте интересно то, что в этой своей функции крапива сближается как с колючими предметами, так и с огнем, жаром, поскольку был известен следующий способ выявления ведьмы: «когда удостоверено, что коровы не дают молока вследствие чаровства, в Купальский день можно узнать и наказать молочную ведьму следующим образом. В цедилку туго завязываются иголки, булавки, острые камни, заостренныя спицы, растительныя колючки и пр. Уже при одном этом у виновной ведьмы начинаются колики в груди и боках» [Никифоровский, 248-249, № 000].
Однако в представлениях о крапиве можно отметить и некоторую амбивалентность. Нечистая сила не только боится крапивы, но и, как ни парадоксально, обитает в ней: в сербских заклинаниях она изгоняется «у зелене коприве» [Раденковић, 53], а выражение «гром не биjе у коприве» можно связать с представлением о том, что «громовник молнией бьет в какое-то хтоническое существо, которое скрывается в различные места, но не в «свою» крапиву». Более того, крапивой старая вештица мажет молодую, после чего она может летать [Там же, 212-213]. Защитные способности приписывали крапиве и словенцы: они верили, что «кто насобирает крапивы на Зеленый четверг и заткнет ее под стреху, охранит дом свой от удара грома» [Sobotka, 323].
Кроме того, крапива в день Иоанна Крестителя использовалась как замена купальского костра. В некоторых сообщениях это выглядит как «детский» вариант обрядовых действий, подражание взрослым: «дети разделяют общее веселие: сделав кучи из песка или трав, обсаживают их крапивою и чрез оную перепрыгивают. Кто повалит крапиву, того ею же прогоняют» [Бантыш-Каменский, 217]; в с. Сары Гадячского у. Полтавской губ. дети прыгали «через крапиву, воткнутую в землю», что служило заменой огня, через который прыгали «взрослые девки и парни» [Зеленин, 1103]. Однако такие оговорки нечасты, и крапива все-таки считалась чем-то вполне равноценным огню: «В Харьковской губернии поселяне сбираются в назначенное место и перепрыгивают чрез крапивный куст» [Забылин, 83-84]. В Нежинском у. Черниговской губ. в Иванов день девушки с песнями скакали через большой пучок крапивы, поставленный посреди улицы; в одной из деревень этого уезда к крапиве добавляли различные колючие растения [Малинка, 129]. То же происходило и в Полтавской губ.: вечером 23 июня водили хоровод, а затем прыгали через огонь или пучок крапивы [Арандаренко, 216].
Крапива считалась растением, способным дать информацию о будущем. Так, в окрестностях Слано девушки вечером накануне первого мая собирали крапиву, в каждом доме сажали по одному стеблю в плетеную корзину, наполненную песком, внизу привязывали записку с именем хозяйки и ставили корзину в подвал; утром же шли смотреть: «если завяла, это знак, что ее хозяйка умрет в течение года» [Sobotka, 323]. Гадали на крапиве и болгары: «В Хасковско накануне Юрьева дня девушки берут крапиву и оставляют ее на ночь под розой. Если на другой день она остается свежей, это значит, что девушку любит ее избранник. Этой крапивой она украшает голову» [Българска митология, 27-28]. В Страндже по одному стеблю крапивы на каждого члена семьи клали на черепицу крыши на ночь. Если на другой день с утра листья окажутся увядшими, этот человек будет болеть [Странджа, 338]. На крапиве гадали об исходе болезни. Для этого в мочу больного клали свежую крапиву и по ее внешнему виду через сутки определяли его судьбу. Высохшие и обесцвеченные листья предвещали смерть, свежие и зеленые – выздоровление [Забылин, 430].
Такие гадания, основанные на том, останется растение свежим или завянет, совершались с помощью многих растений; однако наиболее интересна ситуация, когда значимым оказывается имя растения, содержащее в себе указание на его свойства, и в этом смысле крапива уникальна; она уподоблялась огню и, опосредованно, любовному пылу. Так, девушка, чтобы узнать, куда она выйдет замуж, выдергивала накануне Юрьева дня стебель крапивы (жаре), сажала в огороде и поливала. На какую сторону она утром согнется, туда и замуж идти [Делић, 349]. Вероятно, с представлениями о плодородии связан следующий белорусский обряд, значение которого затруднялся объяснить П. Соботка: «когда в русальную неделю девушки вили венки и в знак дружбы менялись кольцами, сажали самую старую женщину на землю со связкой крапивы, связанной веревкой, и делают вид, якобы она пряла и потом уснула. Девушки танцуют вокруг нее рука в руке. Вдруг женщина выскакивает как можно выше, делает всякие жесты и бьет девушек крапивой по рукам» [Sobotka, 322-323]. Этот обычай напоминает о другом празднике, когда крапива также приобретала ритуальное значение – крапивном заговенье, у которого, однако нет однозначной календарной приуроченности. Это могло быть «последнее воскресенье перед петровым днем (12 июля по ст. ст., воскресенье через неделю после пасхи или день 6-го июня), в который по обычаю обжигают друг друга крапивой» (СРНГ, 15, 169); ср. «В крапивно заговенье сват свата угощай (последнее воскресенье перед петровками)» (Даль, 2, 231). В Пошехонском у. Ярославской губ. парни и девушки жгли друг друга крапивой во всехсвятское воскресенье [Зеленин, 214]. Кроме того, крапивным заговеньем назывался «обычай молодежи в день Ивана Купалы обжигать друг друга крапивой и обливать водой» (СРНГ, 15, 169).
Символика плодородия проявляется и в паремиях, в которых упоминается крапива: скакать в крапиву – «о нравственном падении девушки» [Там же, 168]; «в кропивi шлюб брав (о распутной жизни)» [Номис, 169]. Кроме того, крапивниками во многих диалектах называли незаконнорожденных детей: «Крапивник. О внебрачном ребенке. Чистоп. Казан., 1852. Нижегор., Калуж., Смол., Брян. Он незаконный, мужа нет, говорят, нашла она его в крапиве, так и называют крапивником. Моск., Влад., Яросл., Перм., Вят., Урал., Свердл., Новосиб., Омск. Крапивница – то же о девочке» (СРНГ, 15, 169; 369). Аналогичные образования существуют и в других языках: чеш. kopřivník, пол. pokrzywnik ‘внебрачный ребенок’. В. Махек поясняет эту группу слов так: «свободные места среди высокой крапивы предоставляла безопасное укрытие любовникам; отсюда чеш. родиться (эвфем. вместо: быть зачатым) меж крапивы» (Machek, 275). В этой связи ставит «взаимное стегание крапивой в заговенье перед Петровым постом» в один семантический ряд «с обычаем кидать в этот день друг в друга яйцами» [Зеленин, 341].
Крапива встречается в травниках и лечебниках как средство от различных заболеваний. Так, в «Травнике» списка начала XVIII века говорится: «Есть трава Дикая крапива. Добра она у кого человека мочь (моча) зоймется, дай пить с грушевым морсом, стопи, или с огурцами – поможет Бог» [Флоринский, 12].
Поскольку наиболее ярким свойством крапивы является жгучесть, то большая группа контекстов связана с ее применением от простудных заболеваний. Так, в Вологодской губ. настой листьев крапивы двудомной применяли лихорадки, настой семян – от кашля. Ударами свежих стеблей по суставам лечили ревматизм [Иваницкий, 153]. На Украине крапивными вениками парились от ломоты. От той же болезни пили настойку «цветочных женских кистей на водке», детей же «стрекали» свежим растением [Горницкий, 174]. От ломоты и простуды больное место хлестали свежими крапивными вениками; это же растение было неким профилактическим средством: «Накопай крапивного коренья, иссуши, истолки, просей ситом, натирай лицо, руки и ноги – и не озябнут» [Забылин, 424, 430]. В Пермской губ. настоем корней крапивы на водке натирали больного лихорадкой и его же давали пить [Крылов, 1876, 60]. Отвар корня крапивы в Казанской губ. употреблялся внутрь от лихорадки [Крылов, 1882, 32]. В Новгородской губ. отвар из крапивы пили от кашля с мокротой; в Тобольской губ. крапиву принимали от простуды. В Сибири корень вида Urtica cannabina L. употребляли от лихорадки и простуды [Торэн, 69, 70, 161]. Согласно травнику, толченое семя крапивы, смешанное с медом и разведенное вином, лечило кашель [ТОА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 590. Л. 144-145]. Настойкой из цвета крапивы в Новгородской губ. натирались при ишиасе и ревматизме; на Кубани с этой же целью пользовались настойкой крапивного корня [Торэн, 158].
Поскольку крапива способна оставить на теле сыпь, то ей приписывали способность сыпи излечивать: от крапивной лихорадки использовали семена крапивы [Крылов, 1882, 32]. В Тобольской губ. от крапивной лихорадки натирались ею в бане, в Томской губ. крапивную лихорадку тоже лечили крапивой [Торэн, 69, 233]. Очевидно, в данном случае, как это часто бывает в народной медицине, «клин клином выбивают», поскольку симптомы крапивницы похожи на результат воздействия крапивы. Помогала она, как считалось, и от других кожных заболеваний. Так, на Буковине от высыпаний на теле советовали пить отвар крапивы и им же мыться. Буковинские девушки и женщины использовали крапиву в качестве своеобразного косметического средства – «вiдвар iз сушеного листя пили зимою, “би шкiра не в’янула i не чiплялася стану повнота”», а свежий сок втирали в кожу головы как средство от перхоти [Маковiй, 45, 52]. В Сибири сушеную и стертую в порошок крапиву конопленую Urtica cannabina L. смешивали со сливками и в виде мази употребляли при золотушных язвах [Торэн, 69-70]. Старинные травники советовали «крапиву сушеную и толченую на раны присыпати» [ТОА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 470. Л. 37], а также прикладывать «к старым гнилым язвам». Вареной в воде или пряженой в деревянном масле – мазали коросту [ТОА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 590. Л. 144-145].
Некоторые сферы медицинского применения крапивы проистекают из веры в ее магические свойства. Так, ей приписывалось возбуждающее действие на половые органы как людей, так и животных. Поэтому для получения большего количества яиц кур кормили семенами крапивы [Горницкий, 174]. Очевидно, отсюда возникло и применение крапивы от гинекологических заболеваний. Так, в Вологодской губ. запаренный корень крапивы служил лекарством от опускания матки [Иваницкий, 153]. Семена крапивы «в простонародии употребляют… в задержании месячного очищения» [Августинович, 76]. В Киевской губ. настой крапивы Urtica пили при маточных кровотечениях [Демич, 22], а чай из крапивы - от белей [Там же, 32]. На Украине свежим крапивным соком пользуются при кровохаркании, кровотечении из носа, геморрое и чрезмерной менструации. Кроме того, ее пили при малярии, недостаточном отделении мочи, хронических кожных заболеваниях [Носаль, Носаль, 123], а также применяли «для остановки крови и при грудной боли» [Маркович, 426]. В Болгарии корни крапивы, истолченные и сожженные в пепел, пили от кровавого мочеиспускания [Софийски…, 179].
Среди других заболеваний, которые лечили крапивой, упоминаются золотуха (Укр.) [Горницкий, 174], заболевания легких [Маковiй, 52]; лечились ею также от «венерической болезни» (Казан.), холеры, «нутра», «надсады и поясницы» (Сиб.) [Торэн, 69-70]. Наконец, толченое семя крапивы считалось средством, выводящим камень из почек, а молодая крапива, «вареная в уксусе с олием», изгоняла мокроту и убивала глистов [ТОА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 590. Л. 144-145].
В фольклоре образ крапивы, очевидно, также сложился под влиянием ее негативных свойств: в Харьковской губ. (сл. Никольское Старобельского у.) говорили, что крапиву «сияв лукавый и шо вона проклята Богом» [Иванов, 320]. В этиологических рассказах она появляется из людей, провинившихся в чем-либо. На Украине о кропиве рассказывали, «что в нее превратилась злая сестра» [Костомаров, 39]. По сказке, записанной в Купянске, а также в сл. Араповка, дети, рожденные от мужа-ужа, превратились после убийства отца в растения. Предательница Горпуша стала крапивой по проклятию матери: «И будешь ты всегда причинять людям жгучую боль, как теперь ты причинила ее мне!». Вася же, сохранивший тайну, стал «душистым васильком» [П. И., 125-128]. То же противопоставление растений встречаем и у южных славян: в сербской песне молодая жена Павла завидует его сестре и ревнует ее к мужу; она убивает коня, сокола, и, наконец, своего ребенка, обвиняя в этом сестру. Павел казнил сестру, и из ее крови выросли пахучие цветы - бессмертник и базилик. Из крови же преступной жены выросли крапива и колючки [Караџић, 14-18]. В далматской песне крапива вырастает на могиле убийцы [Усачева, 273].
Не менее негативен образ крапивы в песнях:
Уж ты, крапива ли, крапивушка жигучая!
У тебя семечка, крапивушка, стрекучия! (Вологодский у.)
[Соболевский, 1, 39, № 18; Шейн, 240, № 000].
С крапивой сравнивают злых, «лютых» людей:
Что ни лютое коренье, то кропивное;
Что ни лютое сердечко, то свекровино [Соболевский, 1, 123, № 74].
Или:
Злое зелье крапивное,
Еще злее да люта свекра! (Курская губ., Щигровский у.) [Там же, 129, № 79].
В русских народных песнях встречается мотив «постель для старого мужа», где молодая жена стелит постель из крапивы и шиповника. Подобные песни зафиксированы в Пермской и Курской губ., в Терской обл. [Соболевский, 2, 279, 281-286, № 000-335, 337-340], а также в Вятской губ.:
Я старому сноровлю,
Сноровлю, сноровлю:
Постелюшку постелю,
Постелю, постелю, -
В три рядочка кирпичу;
В четвертый шипицу колючую,
Колючу, колючу;
Крапиву шипучую,
Шипучу, шипучу [Шейн, 87, № 000; 328, № 000].
Крапива встречается рядом с колючим шиповником (и горькой осиной) также и в другой песне (из Вологодского у.):
Я старого мужа тешила:
На осинушку повесила.
На осинушку на горькую,
На шипицу колючую,
На кропивушку жигучую.
Пусть осинушка сломится,
Мой старый муж оборвется,
О шипицу уколется,
О кропивушку обожжется [Соболевский, 2, 101, № 000].
В белорусской свадебной песне, когда новобрачная сядет между мужем и старшею большанкою, пели: «Цяпер я села миж шипшинничку, Миж крапивки: Жижка-крапивка пажигаць будзець, Сухи шипшинник сущиць будзя» [Шпилевский, 16]. Ср. в русской песне: «Шипица колючая, Богоданны милы братцы; Крапива-то жгучая, Богоданныя сестрицы» [Терещенко, 2, 247].
В сербской песне прослеживается мотив неприятия старого жениха и, соответственно, желание нанести ему вред:
А да знадем, моj гаjтане!
Да ће тебе стар носити,
Ликом би те оплетала,
А рогозом поплетала,
Копривама накитила [Караџић, 291, № 000].
В песне из Герцеговины девушка, вышивая платочек, гадает, для кого он предназначается: если молодому, то она бы вышила для него розу и базилик, а если старому – то крапиву и тернистый куст, а также оводов, пчел и ядовитую змею [Sobotka 1879: 322].
В малых фольклорных жанрах наблюдаем те же аналогии: «И моя жена крапива, да и на нее мороз пал» (Даль, 2, 293), или «Як би на кропиву не мороз, вона б всiх людей пожалила» [Номис, 74], и сравнения: «Жалке, як кропива»; «Мов кропивою попiк» [Там же: 67, 157]. Польская пословица (u)cieszyć się jak goły (nagi) w pokrzywach означает ‘испыт(ыв)ать сомнительное удовольствие’.
Таким образом, вся символика крапивы в фольклоре и этнографии обусловлена ее главным признаком – жгучестью.
ЛИТЕРАТУРА
О дикорастущих врачебных растениях Полтавской губернии // Труды комиссии высочайше учрежденной, при императорском ун-те св. Владимира для описания губерний Киевского учебного округа. Т. 2. Киев, 1853. С. 1-91.
Ботанический словарь. СПб., 1876.
Записки о Полтавской губернии Николая Арандаренка, составленные в 1846 году: В 3 ч. Ч. 2. Полтава, 1849.
Бантыш- История Малой России: В 3 ч. Ч. 3. От избрания Мазепы до уничтожения гетманства. М., 1830.
Българска митология. Енциклопедичен речник / Стойнев. София, 1994.
О празднике Купалы // Памятная книжка Виленского генерал-губернаторства на 1868 год. СПб., 1868. С. 77-80.
Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М., 2000.
Беларускiя назовы расьлiн. Ч. 2 // Праца Навуковога таварыства па вывученню Беларусi. Т. 4. Горкi, 1927. С. 1-28.
Заметки об употреблении в народном быту некоторых дикорастущих и разводимых растений украинской флоры. Харьков, 1887.
Пословицы, поговорки и прибаутки русского народа: В 2 т. Т. 2. СПб., 1997.
Делић С. Р. Нешто о народним гатанкама // ГЗМ. 1893. Т. 5. Књ. 2. С. 348-350.
Очерки русской народной медицины. Акушерство и гинекология у народа: В 2 ч. Ч. 2. СПб., 1889.
Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. Ростов-на-Дону, 1996.
Описание рукописей ученого архива Императорского Русского Географического Общества. Вып. 3. Пг., 1916. С. 989-1279.
Избранные труды. Очерки русской мифологии: Умершие неестественною смертью и русалки. М., 1995.
Материалы по этнографии Вологодской губ.// ИОЛЕАЭ. 1890. Т. LXIX. Труды этнографического отдела. Т. 11. Вып. 1. С. 1-231.
Жизнь и творчество крестьян Харьковской губернии (очерк по этнографии края). Т. 1. Харьков, 1898.
Караџић В. Српске народне пjесме. У Бечу, 1841. Књ. 1. 640 с.; 1845. Књ. 2.
Об историческом значении русской народной поэзии. Харьков, 1843.
О народных лекарственных растениях, употребляемых в Пермской губернии // Труды общества естествоиспытателей при Императорском Казанском Университете. Казань, 1876. Т. 5. Вып. 2. С. 1-131.
Некоторые сведения о народных лекарственных средствах, употребляемых в Казанской губернии // Труды общества естествоиспытателей при Императорском Казанском Университете. Казань, 1882. Т. 11. Вып. 4. С. 1-77.
Маковiй Г. П. Затоптаний цвiт: Народознавчi оповiдки. Киïв, 1993.
Дни и месяцы украинского селянина // Русская беседа. 1856. № 3. Май. С. 73-108.
Иван Купало в Черниговской губернии // ЭО. 1898. № 2. Год 10-й. Кн. 37. С. 128-132.
Знахарки нового типа // Киевская старина. 1891. Т. 35. Декабрь. С. 413-429.
Очерки по русской народной номенклатуре растений. М., 1967.
Мијатовић С. М. Обичаји српског народа из Левча и Темнича // СЕЗб. 1907. Књ. 7. Обичаји народа српскога. Књ. 1. С. 1-169.
Простонародные приметы и поверья, суеверные обряды и обычаи, легендарные сказания о лицах и местах. Витебск, 1897.
Украiнськi приказки, прислiвъя и таке инше. СПб., 1864.
, Носаль I.М. Лiкарськi рослини i способи ïх застосування в народi. Киïв, 1960.
П. И. Из области малорусских народных легенд: Материалы для характеристики миросозерцания крестьянского населения Купянского уезда // ЭО. 1891. № 2. Кн. 9. С. 110-132.
Пирински край. Етнографски, фолклорни и езикови проучвания. София, 1980.
Заметки о народном календаре Драгачевского края // Славянские этюды. Сборник к юбилею . М., 1999. С. 348-364.
Русские аграрные праздники. Опыт историко-этнографического исследования. М., 2000.
Раденковић Љ. Симболика света у народној магији јужних словена. Ниш, 1996.
Опыт словаря народных названий растений Юго-Западной России, с некоторыми повериями и рассказами о них. Киев, 1874.
Очерки малороссийской демонологии // Киевские губернские ведомости. 1845. Прибавление к № 13. С. 91-93; Прибавление к № 14. С. 98-100; Прибавление к № 15. С. 108-109; Прибавление к № 16. С. 117-118.
Великорусские народные песни. В 5 т. СПб., 1895. Т. 1; 1896. Т. 2.
Софийски край. Етнографски и езикови проучвания. София, 1993.
Странджа. Материална и духовна култура. София, 1996.
Быт русского народа: В 7 ч. СПб., 1848. Ч. 2. Свадьбы; Ч. 5. Простонародные обряды.
Русская народная медицина и психотерапия. СПб., 1996.
Мифологические представления славян о происхождении растений // Славянский и балканский фольклор. Народная демонология. М., 2000. С. 259-302.
Этимологический словарь русского языка: В 4 т. Т. 2. СПб.; М., 1996.
Русские простонародные травники и лечебники. Собрание медицинских рукописей XVI-XVII вв. Казань, 1879-1880.
Чаjкановић В. Речник српских народних веровања о биљкама. Београд, 1985.
Труды этнографическо-статистической экспедиции в западно-русский край, снаряженной Императорским Русским Географическим обществом. Юго-Западный отдел. Материалы и исследования: В 7 т. Т. 3. Народный дневник, изданный под наблюдением действ. чл. . СПб., 1872.
Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах, и т. п. Т. 1. Вып. 1. СПб., 1898.
Белоруссия в характеристических описаниях и фантастических ее сказках. 4. Свадебные обряды у поселян Могилевской и Минской губерний // Пантеон. 1853. Т. 9. Кн. 5-6. С. 1-20. (Раздел «Смесь»).
Шпис-Ћулум М. Фитонимиjа jугозападне Бачке (коровска флора) // Српски диjалектолошки зборник. XLI. Београд, 1995. С. 397-490.
Brückner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. Warszawa, 1970.
Machek V. Česká a slovenská iména rostlin. Praha, 1954.
Machek V. Etymologický slovník jazyka českého. Praha, 1971.
Sobotka P. Rostlinstvo a jeho význam v národních písních, pověstech, bájích, obřadech a povĕrách slovanských. Příspĕvek k slovanské symbolice // Novočeská bibliothéka. Číslo XXII. Praha, 1879.
СОКРАЩЕНИЯ
ГЗМ – Гласник Земальског Музеjа.
ИОЛЕАЭ – Известия общества любителей естествознания, антропологии и этнографии.
СЕЗб – Српски Етнографски Зборник.
СРНГ – Словарь русских народных говоров. М.-Л., 1965-
ТОА. Тверской Областной Архив. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 470. Лечебник XVIII в., II-я половина. В 4о, на 112 л..
ТОА. Тверской Областной Архив. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 590. Старинный рукописный лечебник в четвертку. 227 л.
ЭО – Этнографическое обозрение.
[1] Предыдущие статьи серии: Этноботанические заметки. I. Василек // Славяноведение. 2007. № 6. С. 71-79; Этноботанические заметки. II. Подорожник // Лексический атлас русских народных говоров (Материалы и исследования) 2008. СПб., 2008. С. 468-480.
[2] Это заговор интересен тем, что его структура практически совпадает с заговором от червей у скотины, который обычно произносится в адрес чертополоха, что, очевидно, напрямую связано с представлением о червях как причине зубной боли.
