Память, опаленная войной
От окончания войны, от Великой Победы нас отделяют 70 лет. С точки зрения времени слово – «отделяют», скорее всего, правомерно, но трудно сказать, что оно отражает подлинную суть нашего восприятия одной из самых трагичных страниц истории страны, да и мира в целом. Несмотря на прошедшие десятилетия, на, как минимум, трехкратную смену поколений, эта война – когда в подсознании, а когда и прямым выражением – постоянно дает о себе знать.
Когда мы говорим, что нет в России такой семьи, которую бы эта война не задела своим страшным крылом, то это – не красивая метафора, а самая что ни на есть горчайшая правда, которая будет преследовать еще не одно поколение нашей страны. Так, мой отец, , воевал с самого начала войны в пехоте и на третьем году был тяжело контужен. Его младший брат, мой дядя , служил радистом лётных частей и закончил войну в Европе.
Мы не устанем изучать историю Великой Отечественной, писать о ней книги, слагать стихи и песни, снимать фильмы, но вряд ли что станет в этой цепочке более значимым и весомым, чем воспоминания непосредственных участников войны. В отличие от исторических исследований, от произведений культуры и искусства, эти воспоминания ограничены узким отрезком времени – их писали люди, большинство из которых уже расстались с нами и которые, по этой причине, уже никогда более не смогут ничего сказать или добавить к ранее высказанному. Тем ценнее, а точнее, бесценнее строки, что они оставили нам на память – строки, дышащие реальным переживанием, реальным восприятием событий, дышащие – жизнью. И как ни горек этот взгляд, как ни горька эта пропитанная войной правда жизни, мы с трепетом, волнением, а подчас и слезами перечитываем живые свидетельства людей, на себе испытавших лихолетье военных лет.
В этом рассказе хочется привести отрывки из воспоминаний двух выдающихся людей. Один из них, Григорий Фрид, пишет, что, берясь за перо, терзался сомнениями, сумеет ли передать словами то многое, что пришлось ему пережить в годы далекой юности. Но человеческая память оказалась глубже и ярче, чем он предполагал. Когда он начал писать, то, самому на удивление, чистый лист бумаги стал запечатлевать не только события и встречи давно минувших дней, но даже нюансы этих встреч и событий. Казалось, не он сам выбирает из определенных участков своего мозга запомнившееся, а мозг сам ведет его по лабиринтам памяти, открывая тайники увиденных когда-то картин. Благодаря этому чудесному свойству памяти и, самое главное, незаурядной личности авторов мы можем сегодня познакомиться с незабываемыми страницами воспоминаний и зримо увидеть «неженское лицо войны».
«C начала 1944 года наша дивизия активно участвует в успешно развивающемся наступлении, освобождая города и веси Польши и Чехословакии. С кровопролитными боями было пройдено более 300 километров, освобождено до 300 населенных пунктов, из них девять городов, в том числе и городок Дзердзице, где находился один из фашистских концентрационных лагерей.
Трудно передать чувства, которые мы испытали при встрече с освобожденными из неволи узниками. Изнуренные люди плакали, благодарили, мечтали скорее вернуться домой. Они рассказывали, как их, стариков и детей, мужчин и женщин, немцы гнали на каторгу, набив по 70 человек в грязные и холодные товарные вагоны. Многие умерли еще в пути от истощения. В Дзердзице кормили брюквой и выдавали по 300 граммов хлеба в день. Люди опухали от голода, слабели и умирали. Работать заставляли с рассвета до полуночи, по 14-16 часов в сутки, больных с температурой за 38-39 градусов выгоняли на работу. Били, издевались.
Другим зловещим местом массового истребления людей, с которым пришлось познакомиться в период освобождения Польши, стал лагерь смерти Освенцим – гигантская «фабрика» по уничтожению людей, оборудованная газовыми камерами и печами-крематориями. Начальник политотдела направил туда в сопровождении группы разведчиков инструктора отдела и корреспондентов газеты – Савина и меня – для сбора объективной информации. Нам было приказано постараться попасть в лагерь в первых рядах наступающих частей, расспросить уцелевших узников и заснять увиденное на фотопленку.
В лагерь мы вошли с передовой разведгруппой. На железнодорожных путях стояло несколько пустых товарных вагонов, в которых доставляли сюда со всей Европы заключенных. Черными остовами торчали взорванные фашистами при бегстве газовые камеры и печи. Во дворе жалась друг к другу группа изможденных людей в полосатой тюремной одежде. Поговорить с ними не удалось, они оказались французами. Мы направились к длиннющему кирпичному двухэтажному строению барачного типа, видимо служившему складом. То, что увидели, потрясало воображение. Одно из помещений было забито детской одеждой: пальтишки, брючки, курточки – некоторые с пятнами крови; в другом – ящики, заполненные золотыми коронками и золотыми зубными протезами; в третьем - горы состриженных женских волос. В одной из комнат хранились изящные женские сумочки, бумажники, кошельки, абажуры, умело сработанные из... человеческой кожи. Мы потеряли дар речи. Нас буквально мутило от ужаса и боли при мысли о мучениках, прошедших этот ад.
Конечно, все эти мрачные впечатления, помимо официальных политдонесений командованию, были отражены в наших корреспонденциях, опубликованных на страницах дивизионной газеты.
Весь март и апрель дивизия в составе 4-го Украинского фронта вела тяжелейшие бои в Чехословакии на подступах к городу Моравска-Острава. Еще в 1920-х годах здесь, вдоль чехословацкой границы с Польшей, были построены укрепления, не уступающие по мощи линии Мажино. Предстояло преодолеть в условиях горно-лесистой местности и весенней распутицы глубоко эшелонированную оборону противника. Лишь к 30 апреля удалось овладеть этим укрепрайоном и городом. Теперь путь к освобождению глубинных районов страны и ее столицы Праги был открыт. Москва салютовала войскам фронта, а на знамени дивизии появился еще один орден – орден Ленина. На следующий день пал Берлин.
Великая Отечественная война завершилась. Для каждого из нас наступил желанный День Победы, о котором мы мечтали и к которому стремились все долгие полторы тысячи дней. Это было время невиданного героизма и самоотдачи, предельного напряжения сил и самоотверженности и, вместе с тем, невосполнимых потерь боевых друзей и соратников. Что касается дивизии, то она прошла славный путь через все военное лихолетье: вела тяжелые бои в отступлении от Риги до Селигера, сражалась в битве за Москву, самоотверженно билась под Прохоровкой, принимала участие в освобождении Белгорода и Харькова, Винницы и Львова, гнала фашистов из городов и сел Польши, в ожесточенных схватках с врагом в предгорьях Карпат прошла через Дуклинский перевал, воевала за освобождение Чехословакии, в том числе Моравска-Остравы и Праги. Четырнадцать раз Верховный главнокомандующий благодарил воинов дивизии за мужество и отвагу, четырнадцать раз Москва салютовала ее доблестным воинам. Знамя дивизии украшают ордена Ленина, Красного Знамени, Суворова и Богдана Хмельницкого. Четырем воинам дивизии было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, двое стали полными кавалерами ордена «Славы», более двух тысяч человек за мужество и отвагу удостоены высоких правительственных наград»[1].
Автор этих строк – доктор технических наук, профессор, один из участников Атомного проекта Ушер Маргулис (1920-2014). Выпускник физического факультета МГУ, еще не успевший получить диплом, он ушел на фронт в первые же дни войны, и прошел ее до самого конца со 183-й стрелковой дивизией. После демобилизации он стал одним из ведущих ученых страны в области атомной науки и техники, радиационной безопасности. Его работы по индивидуальной дозиметрии, разработка первых нормативных документов по радиационной безопасности и непосредственное участие в закладке научных основ радиационной техники высоко оценило государство: удостоен премии Совета Министров СССР, звания заслуженного деятеля науки России, ряда орденов и медалей.
Автор предлагаемых ниже воспоминаний – известный композитор Григорий Фрид (1915-2012). Начавший войну на подступах к Москве и закончивший ее в Восточной Пруссии, он посвятил всю свою жизнь музыке, большой общественной, педагогической и просветительской работе, живописи. Автор опер, музыкальных сочинений для оркестра и камерных ансамблей, музыки для театра и кино, приобрел широкую известность как один из создателей и в течение почти полувека, до самого своего ухода из жизни – руководитель Московского музыкального клуба при столичном Доме композиторов. Несомненный литературный талант – Григорий Фрид написал 6 книг, посвященных музыке, музыкантам, сущности жизни – через призму высокой гражданственности и нравственности – показывает нам с особой убедительностью ужасы войны и одновременно – высокую стойкость человеческого духа, которые проявляли в страшные годы даже дети.
Война не сломила и дух авторов публикуемых воспоминаний. Как и миллионы других советских людей, они приняли активное участие в жизни страны, поставили на службу народу свои таланты и призвание.
«Тогда, в осенний день сорок третьего, мы, пятеро, топали по размытым дорогам Смоленщины в поисках ночлега. В этих местах прошли жестокие бои. В немногих деревнях остались дома. Смеркалось. Из деревни, до которой мы добрались, лишь недавно ушли немцы. Уцелевшие на одной стороне единственной улицы избы походили на односельчан, выстроившихся в ряд перед лежащим в гробу покойником. Покосившиеся, со сдвинутыми набекрень, крышами, подслеповатыми окошками, они сокрушенно глядели на черные обгоревшие останки обугленных домов напротив.
Старуха, которую мы спросили, где можно заночевать, неопределенно, точно плетью, махнула рукой. Это можно было понять по-разному: «Куда там, милые». Или: «Дале, дале ступайте».
Или старуха просто не расслышала вопроса. Как чеховский Фирс:
– Спасибо, мой старичок, — говорит Раневская. – Я так рада, что ты еще жив.
– Позавчера, – отвечает оглохший Фирс.
Последней на краю деревни была целая, крепкая изба.
– Хозяйка! – закричали мы, остановившись у крыльца.
Дверь из сеней приоткрылась, и вышел паренек – невысокий, коренастый, с круглой стриженой головой.
– Чего орете, солдаты? – строго спросил он.
– Позови кого-нибудь из старших. Хозяйку нам...
– Я хозяин и есть. – Ты?
– Я.
Мы были озадачены. Видя это, паренек сказал:
– Заходи.
В этом «за-хо-ди» с ударением на последнем слоге была смесь радушного гостеприимства с командирским: «На-пра-во!».
Мы зашли. Чистая изба. Привыкнув к сумраку, разглядели худенькую девчушку.
– Садись, солдаты, – уже с улыбкой сказал «хозяин».
Из беглых вопросов узнали немногое. Дети жили втроем, без старших. «Хозяину» Мишке было двенадцать лет, сестре Зинке – девять и маленькому Колюшке – два годика. Мальчонка болел. Тихо лежал за перегородкой, и Зинка, как заботливая мать, поминутно заглядывала к нему. Мишка показал нам свое хозяйство — избу, коровник с коровой, сделанные с Зинкой запасы: кадушки с грибами, клюквой, моченой брусникой, бочку засоленных огурцов...
«Всем запаслись!», – с гордостью говорил он, поглядывая на суетящуюся Зинку, чье бледненькое личико от похвалы озарялось горьким сиротским счастьем. Он дат какой-то знак, и девчушка быстро, по-взрослому стала собирать на стол. Мы достали наши запасы, у кого что было: крупа, кусок селедки, американская тушенка, сухари. Нашлась даже бутылка самогонки, выменянная на махорку, соль и списанную гимнастерку. Сели за стол. Мишка от выпивки отказался. Закусили. И... замолчали, уставившись на нашего хозяина, ожидая услышать историю этой необычной семьи.
Рассказ Мишки был страшен.
Отец с начала войны на фронте. Мать, долго болевшая туберкулезом, в весну померла, оставив на руках детей полуторагодовалого Николеньку. Соседи помогают, кто присмотрит, кто совет подаст, поплачет, попричитает над детским ли, своим ли горем... Отцу Мишки написали о смерти матери. Но приехать он не смог: шли непрерывные бои. Прислал письмо. Просил сына заменить Зинке и Николеньке отца, пока сам не возвратится. Когда немцы отступали, рушили все. Бесчинствовали. Спалили полдеревни. На глазах детей и жителей расстреляли 52 человека: несколько партизан, пленных солдат, среди которых были раненые. Резали кур, скот...
– Да как же ты корову сберег? – спросили мы.
– Неделю с Зинкой прятали ее в лесу.
Слушая Мишку, не хотелось верить, что все рассказанное могло быть правдой. Но мы знали, что это так. А Мишка продолжал.
– Немцы все дураки, – убежденно сказал он.
– Почему же все?..
– Ясно, дураки. Когда расстреляли пленных, трясло меня. В сердцах я к часовому. Стоит рыжая дубина у оврага, куда всех побросали... Я матом на него: «...ты, говорю, стоеросовый. Дерьмо сраное...» Наш бы солдат да за такие слова по шее бы, а то и прикладом. А Фриц стоит и смеется. Ясное дело – дураки.
Вася достал гитару. Я даже не помню, играл ли он что-либо связное. Кажется, просто перебирал струны, звучали обрывки знакомых мелодий, привычные последовательности аккордов. Слушали молча. Мишка сидел, опустив круглую стриженую голову. У печи стояла Зинка, прижав к груди руки, в извечной позе русских женщин, с покорностью и удивлением принимавших творимое зло...
Хмель бродил в нас. Невеселые мысли текли вслед за гитарными переборами, замирающими на высоком звуке и вновь возвращавшимися к началу... Сидели долго. Зинка давно ушла к больному малышу. Внезапно она вбежала, босая, в ночной, надетой на голое тельце рубашонке:
– А самовар-то...
Мишка оборвал ее. Стукнув кулаком по столу, закричал:
– При мужиках! В рубашке?!
Бедную Зинку как ветром сдуло. «Хозяин!», – подумал я.
Улеглись за полночь. Я лежал на полу, на соломе, но заснуть не мог. Горе, несчастья, выпадающие людям иной раз за долгую жизнь, обрушились на этих детей сразу. И они, дети, не погибли. Души их остались светлыми. Точно в момент, когда терзало зло, рвало, калечило живую плоть, воспарили они куда-то вверх и лишь потом, уцелевшие, опустились на поруганную, истерзанную землю.
Вдруг я услышал шепот за перегородкой.
– Зин, а Зин... Горячий наш Колюшка... Не уберегли мы его. Горит весь...
– Авось поправится, – отвечал слабый голосок.
– Помрет наш Николенька... Как мы-то с тобой? Без него-то?
– Поправится. Выходим, – уверенно, по-матерински утешала Зинка. Этот ночной разговор обжег меня. Многое забыл. Но помню каждое слово, звук, дыхание той ночи.
Встали рано. Зинка уже хлопотала у печи. Кипел самовар. Жар у Николеньки спал. Малыш, смеясь, болтал ручонками.
Во дворе Мишка с круглой, расплывшейся в улыбке рожицей доил корову.
– Как спали, солдаты? – весело закричал он.
День был пасмурный. Но нам казалось, что за низким слоем серых облаков проглядывает солнце. Оно согревало нас, когда, ежась от утренней сырости, в заляпанных грязью сапогах, мы продолжали свой путь на запад»[2].
* * *
Великая Отечественная война – это долгий путь тяжелейших бедствий, примеров массового героизма и самопожертвования. Перед лицом всего мира наша страна продемонстрировала поразительное сплочение советских людей, их единое стремление отдать все ради Победы, включая собственные жизни. Это был душевный порыв каждого, кто сражался с оружием в руках или трудился в тылу. Это была действительно народная отечественная война.
[1] Вспоминая былое. Штрихи к биографии. – М.: ФБУ «НТЦ ЯРБ», 2012.
[2] Дорогой раненой памяти. Воспоминания. – М.: , 2009.
