КУЧЕРЕНКО Л. П.
СЕМЬЯ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РИМСКИХ ЦЕНЗОРОВ
Важнейшим первичным социальным и производственным организмом римского государства на всем протяжении его истории являлась семья (familia). Цицерон утверждал, что семья является «началом и как бы рассадником государства» (Cic. de off. I. 17. 54). Под этим термином, полагает , понимались находящиеся под властью ее главы люди (жена, сыновья и внуки с их женами, незамужние дочери, рабы, зависимые клиенты) и имущество, считавшееся собственностью pater familias[1].
В ходе исторического развития отношения между семьей и государством развивались и совершенствовались. С течением времени они были закреплены в законодательном порядке (что видно уже по ряду статей Законов XII таблиц), но в пору архаического Рима большую роль в этих взаимоотношениях играли fas (священное право) и mos (обычай). На значение и взаимообусловленность этих факторов указывал :
«Fas очень часто является ограничением ius. То, что позволялось по юридическому закону, часто не позволялось по божественному праву. И вот, в данном случае применительно к отцовской власти, которая с юридической точки зрения была безусловной, fas являлось чрезвычайно важным началом, ограничивавшим и смягчавшим ius. С другой стороны, подобную роль играл и mos. Посредством mos устанавливались более гуманные отношения между членами семейства, между отцом и сыновьями в частности. Отец, который, опираясь на строгое право, стал бы им злоупотреблять, встретил бы препятствие. Его обвинили бы в нарушении обычая»[2].
Важную роль в следовании традиции, обычаю предков (mos maiorum), служащих для римлян своеобразным, в том числе и нравственным, императивом, играли римские [-145-] должностные лица. Т. Моммзен считал, что «в развитии права в эту эпоху внутри римской общины самым важным нововведением был своеобразный нравственный контроль, которому община начала подвергать отдельных граждан или своею непосредственной властью или через посредство своих уполномоченных»[3]. В Риме государство держало семью в поле зрения посредством своих магистратов. Они следили за тем, чтобы в семьях соблюдались формировавшиеся столетиями нравственные нормы, и не было злоупотреблений в сфере права. Одним из них был, например, плебейский трибун Марк Помпоний, привлекший в 362 г. до н. э. к судебной ответственности Манлия Торквата за то, что тот превысил свою власть по отношению к сыну. Ливий так описывает этот случай:
«А именно трибун вменял ему в вину среди прочего, что своего сына, юношу, не замеченного ни в чем дурном, он оторвал от города, дома, пенатов, форума, от света и общества сверстников, обрекая его на рабский труд, чуть не узилище и каторгу» (VII. 4. 4).
Эта история имеет, прежде всего, политическую окраску, но при этом мы видим и вмешательство магистрата в семейные отношения. считает, что оно произошло потому, что сила обычая была настолько большой, что допускала подобное. В то же время он отмечает, что этот случай поучителен и в другом отношении. Он показывает, как глубоко обычаи были укоренены в народной жизни[4]. Любое должностное лицо имело право налагать штраф за нарушение установленного порядка. Уже в течение пятого века таким путем возбуждались уголовные преследования за безнравственный образ жизни, как мужчин, так и женщин[5].
Со временем контроль за нравственностью граждан стал все более сосредоточиваться в руках цензорской коллегии. полагает, что тем самым римляне противопоставили юридической форме и саму идею нравственности[6]. Сначала эта магистратура, выделившаяся из консулата, имела, может быть, более специальное, узкое значение (производство ценза). Но [-146-] довольно рано ее компетенция расширилась, цензура стала в том числе и блюстительницей нравственности, и охранительницей семейных отношений. Цензору предоставлялось право заступаться за добрые нравы, там, где это было нужно. В начальный период деятельности следование цензоров mores maiorum была значительно большим, чем в последующее время. Правила и обычаи предков всегда, а в ранний период римской государственности особенно, являлись образцом для подражания. Но постепенно сложился определенный канон действий цензоров в сфере контроля за нравственностью и моралью членов общины, который позволил сформироваться особой функции этих магистратов, получившей название «заботы о нравах» (cura morum). В силу состояния источников трудно установить со всей определенностью время ее появления. Видимо, она возникла не синхронно с введением цензуры в 443 г. до н. э., а позже[7]. Больше ясности имеется в вопросе об обстоятельствах и причинах ее формирования. Т. Моммзен полагал, что эта обязанность цензоров появилась в связи с тем, что производство ценза позволяло не только оценивать имущество граждан, но и составлять мнение об их образе жизни, поведении в семье и обществе[8]. По мнению Я. Суолахти, cura morum могла развиться из интенсивного, основанного на традициях контроля, который осуществляли патрицианские роды над моралью своих членов[9].
Семья попадала в поле зрения цензоров сразу же по вступлении их в должность, когда они приступали к проведению ценза. В ходе переписи призывались все старшие pater familias каждой трибы для оценки имущества (Dionys. 5, 75. 3). Pater familias должен был назвать свое полное имя с указанием трибы[10]. Поскольку целью проведения ценза было выявление [-147-] состояния имущества, то к декларированию не призывались сыновья, способные носить оружие, но находящиеся под властью родственников[11], дети и женщины. Ценз распространялся и на них, но их личное присутствие не требовалось. Для детей заявление делал отец, для супруги в браке сum manu – супруг, для супруги в браке sine manu – опекун. Pater familias должен был указать имена жены и детей, а также возраст (свой и детей). Все сведения о членах семьи заносились в особый список[12].
Таким образом, благодаря проведению ценза, именно у цензоров накапливалась наиболее полная информация о римских семьях – их количестве, составе семейств, их имущественном состоянии и т. д.
Помимо этого, цензоры во время переписи опрашивали граждан об их образе жизни. Поскольку, по мнению Т. Моммзена, ценз вообще включает в себя момент произвола, то в значительной мере это относится и к нравственной проверке. Только от доброй воли цензора зависело, какие он мог задать или не задать вопросы, и правовых рамок и границ этой доброй воли не имелось[13]. Насколько широк мог быть круг этих вопросов, свидетельствует Дионисий Галикарнасский. Рассматривая факт исключения из сената Публия Корнелия Руфина цензором Фабрицием в 275 г. и сравнивая нравы греков и римлян, он замечает:
первые «о том, что происходит в доме, не имели ни заботы, ни попечения, полагая, что наружная дверь дома каждого человека является границей свободы, где он волен жить, как хочет. Но римляне открыли все дома и вплоть до спален довели власть цензоров, сделав их надзирателями и хранителями всего, что происходит в жилищах» (XX. 13. 2).
Думается, в словах древнегреческого автора нет преувеличения. Понятно, что Дионисий говорит здесь в целом о такой функции римских цензоров как cura morum, но в то же время [-148-] очерчивает круг обязанностей цензоров в отношении римской семьи. Вообще, перепись была направлена на то, чтобы узнать, каким образом каждый гражданин выполняет свой долг перед общиной, но для этого необходимо было иметь представление не только о хорошем или плохом состоянии личного хозяйства, о размерах имущества римского гражданина, но также о его личной и семейной жизни. Только в таком случае могло быть вынесено объективное суждение о выполнении главой семейства своего гражданского долга и приняты, в случае необходимости, определенные санкции. Однако против женщин они, судя по отсутствию сведений, никогда не применялись. Это и логично, поскольку к цензу призывались, как мы видели, только рatres familias и, следовательно, только они опрашивались на предмет семейной жизни. В отношении же мужчин поводов для цензорских замечаний было более чем достаточно.
Нравственный канон, на который могли при опросах глав семейств во время проведения ценза ориентироваться цензоры, приведен Дионисием Галикарнасским:
« … ни господин не должен быть жестоким в наказании рабов, ни отец – чрезмерно суров или мягок в воспитании детей, ни супруг – несправедлив в отношениях с законной женой, ни дети – непослушными престарелым родителям, и ни родные братья не могут притязать на большую долю наследства вместо положенной. И они также не одобряли ни пиров, ни попоек, длящихся всю ночь, ни беспутств и разврата молодых ровесников, ни пренебрежения старинными почестями в отношении священнодействий или погребальных обрядов, ни каких бы то ни было иных поступков, совершаемых против собственности или процветания государства. Они отбирали имущество граждан по обвинению в стремлении к царской власти» (XX. 13. 2-3).
Как видим, Дионисий перечисляет целый ряд нравственных норм, которым должен был следовать римский гражданин в личной, семейной и общественной жизни, но располагает их в произвольном порядке. Можно попытаться систематизировать их и рассмотреть более последовательно[14]. На первое место, учитывая роль религии в архаических обществах, следует [-149-] поставить отношение pater familias к родовым и семейным (что в данном случае неразделимо) святыням и погребениям, то есть то, что у Дионисия находится почти на последнем месте. Хотя родовой и семейный культы различались[15], цензоры, вероятно, оценивали соблюдение и тех и других сакральных культов и обрядов. К ним могли относиться культ Гения главы фамилии, возможно, происшедший из культа Гения рода, различные домашние божества, особенно культ Ларов, обряды и ритуалы, связанные с фамильным культом домашнего очага и т. д.
Только в последнюю очередь Дионисий обращает внимание на действия граждан, направленные против собственности и государства. Полагаю, что данная сфера являлась не менее значимой для цензоров, как представителей государственной власти, и поэтому их внимание должно было быть обращено на умение и способность главы семейства вести домашнее хозяйство, что являлось первейшим долгом любого члена римской общины. справедливо замечает, что правомочия pater familias по отношению к имуществу семьи, считавшемуся его собственностью, ограничивалось со стороны гражданского коллектива, который требовал от главы фамилии тщательной обработки земли и разумного обращения с имуществом и людьми[16]. Авл Гелий, со ссылкой на Катона, говорит о цензорских санкциях в отношении тех, кто «позволял своему полю зарасти сорняком или небрежно ухаживал за ним, а также не вспахивал его, или, если кто-нибудь запустил свой сад и виноградник» (IV. 12. 1). Особенно пристрастны были цензоры в отношении тех представителей всаднического сословия, которые имели «тощую или плохо вычищенную лошадь» (IV. 12. 2), то есть плохо или неумело ухаживали за лошадью. Особенно часто этот сюжет рассматривается Титом Ливием (XXVII. 11. 13 – 14; XXXIII. 44. 5; XXXVIII. 28. 2; XXXIX. 44. 1; XLI. 27. 13; XLIII. 16. 1). В этом усматривалось не только леность и отсутствие хозяйственности, [-150-] но и не должное обращение с общественной собственностью. Дело в том, что всадники получали в пользование государственного коня. Поэтому цензоры, в качестве наказания, имели право отнять лошадь у недобросовестного хозяина.
Цензоры строго осуждали и стремление к роскоши. Многими авторами передается случай анекдотического характера, когда Гай Фабриций Лусцин, цензор 275 г. до н. э., исключил из состава сената Публия Корнелия Руфина, весьма уважаемого мужа (он был удостоен двух консульств и одной диктатуры) за то, что тот первым стал расточать богатство на серебряные кубки (Val. Max. II. 9. 4; Dionys, XX. 13. 1; Liv. Per. 14). В вину ему вменялось приобретение десяти фунтов столового серебра (около трех килограммов)[17]. , со ссылкой на Плиния (Plin. N. H. XXXIII. 54. 3), указывает, что законом полководцам было запрещено иметь более одной чаши и одной солонки из серебра[18]. Установления, касающиеся роскоши, существовали уже в Законах XII таблиц. Новый этап в жизни римского общества, связанный с выходом Рима за пределы Италии, ознаменовался наметившейся тенденцией к росту богатства отдельных семей. Эта тенденция вызвала к жизни усиление контроля цензоров за источниками и размерами имущества граждан. В III – I вв. цензоры контролировали эту сторону жизни граждан опираясь не только на нормы традиции, но и на складывающееся в этой сфере законодательство. В период поздней Республики был принят целый ряд так называемых сумптуарных законов, которые контролировали использование частной собственности, но и ограничивали ее размеры.
Хрестоматийным примером осуждения неумеренного стремления к роскошной жизни служит деятельность Марка Порция Катона и , цензоров 184 г. до н. э., которые при проведении переписи оценили в десятикратном размере женские украшения, наряды и повозки [-151-] стоимостью свыше пятнадцати тысяч ассов, а также рабов моложе двадцати лет, купленных за двенадцать и более тысяч ассов, с тем, чтобы эти предметы роскоши обложить налогом в три асса на тысячу (Liv. XXXIX. 44. 1 -3)[19]. Веллей Патеркул как пример суровой цензуры приводит деятельность Кассия Лонгина и Цепиона, цензоров 125 г. до н. э., которые приговорили к изгнанию Эмилия Лепида за, что он снял дом за шесть тысяч сестерциев (II. 10). С точки зрения цензоров, это была чересчур высокая квартплата. Осуждались цензорами обильные пиры, употребление столовых деликатесов, использование чужеземных благовоний[20]. Недаром и Сенека, рассуждая в «Нравственных письмах» на тему роскоши и осуждая этот порок, ссылается именно на эту обязанность цензоров (LXXXXV. 41).
Приведенные примеры строгого надзора за нерациональным использованием состояния в семье можно рассматривать с двух позиций. С одной стороны, налицо улучшение имущественного положения римских граждан, особенно знатных семей, явившееся следствием удачных завоевательных войн Рима и в целом его прогрессирующего развития в этот период, с другой – стремление государства посредством своих магистратов, ограничить увеличение богатства в отдельных семьях. Далеко идущие в этой области запреты цензоров были направлены против возникновения различий в образе жизни, так как это представляло серьезную опасность для равенства граждан, а, следовательно, и для самого полиса, основанного на этом принципе[21]. Другое дело, насколько эффективными были предпринимаемые меры.[-152-]
Еще одной важной стороной внимания цензоров к семье была отеческая власть – patria potestas. Цензоры могли привлечь главу семейства за злоупотребление правом главы семьи в отношении женщин, детей и рабов (Dionys. XX.13). В этом отношении весьма примечательно высказывание Цицерона:
«<…> и к женщинам не следует приставлять блюстителя, каковые обыкновенно назначаются у греков, но должен быть цензор, который мог бы обучать мужей общению с женами» (De rep. IV. 6).
С неумолимой строгостью действовали цензоры, когда дело касалось самого брака. Безбрачие в Риме порицалось. Во время проведения ценза граждане под присягой должны были заверить цензоров в том, что они женаты. Не приносившие клятву считались неженатыми (caelebis) и облагались налогом, получившим название «жениного» (aes uxorium). Первый случай строгих действий цензоров в этой области датируется 403 г. до н. э., когда М. Фурий Камилл занял жесткую позицию по отношению к холостым мужчинам. Плутарх пишет, что Камилл «уговорами и угрозами заставил неженатых мужчин взять замуж вдов, – а их, вследствие войн, было очень много» (Cam. 2.). Т. Моммзен расценивает этот случай как начало юридического принуждения к брачной жизни[22]. Авл Геллий, перечисляя примеры суровых цензорских наказаний, которые встречаются в литературе, начинает именно с примера строжайшей дисциплины в области брачного права[23]. Оборотной стороной холостяцкой [-153-] жизни, чаще всего, является легкое поведение и распущенность лиц того или иного пола. Античная традиция изобилует примерами такого рода, как и санкций цензоров в отношении людей, запятнавших свою репутацию распутным поведением. Об одном из них говорит Саллюстий в «Заговоре Катилины»:
«Среди этих заговорщиков был Квинт Курий, человек весьма знатного происхождения (потомок Мания Курия Дентата, консула 290, 275, 274 гг. – Л. К.), запятнанный постыдными и позорными поступками; цензоры исключили его из сената за распутство»(XXIII. 1).
Ему вторит Плутарх:
«Тех из сооблазненных Катилиной людей, которые остались в городе, собрал и ободрил Корнелий Лентул, по прозвищу Сура, человек знатного рода, но дурной жизни, раньше изгнанный за распутное поведение из сената …»(Cic. 17).
Своеобразное резюме проблемы мы находим у Дионисия:
«И они также не одобряли ни пиров, ни попоек, длящихся всю ночь, ни беспутств и разврата молодых ровесников» (XX.13)[24].
Деятельность римских цензоров в этом плане очень напоминает строгую регламентацию всех сфер жизни спартанского полиса, и, особенно, в отношении нравственности и воспитания подрастающего поколения. Так, например, Эмилиан Африканский, цензор 142 г. до н. э., преследовал великосветскую молодежь, брившую бороды и носившую иноземные одежды, и с суровым красноречием убеждал граждан соблюдать добрые нравы предков[25]. [-154-]
Цензорскому порицанию могли подвергаться также «неприличные» браки[26]. Таковым мог быть брак с женщиной, имевшей более низкий социальный статус, например, из сословия вольноотпущенников. Случай с Фецинией Гиспалой позволяет сделать такой вывод. За заслуги перед государством особым сенатским постановлением ей было разрешено и, как полагает Т. Моммзен, здесь не обошлось без цензорского замечания (nota)[27], «выходить замуж за человека свободного, без имущественного ущерба или бесчестия для него» (Liv. XXXIX. 19. 5).
Римляне смотрели на брак как на столь священное учреждение, что он расторгался только в случаях крайней необходимости. Об этом говорит Цицерон в трактате «О государстве»:
« … Ведь предки наши повелели, чтобы браки были прочны и нерушимы» (De rep. IV. 6).
Авл Геллий приводит предание, согласно которому считалось, что «будто на протяжении чуть ли не пятиста лет от основания Рима ни в самом Городе, ни в Лации не было никаких ни тяжб, ни юридических правил по супружеским делам, поскольку, наверное, тогда еще не видели причин для разводов» (IV. 3. 1). Однако случаи расторжения браков имели место уже в архаическом Риме. В Законах XII таблиц говорилось о расторжении браков, но постановления на этот счет нам не известны. Информация о расторжении браков сохранилась у античных авторов. Случай такого рода приводит Валерий Максим в связи с деятельностью цензоров 307 г. до н. э., которые исключили из сената Л. Анния, отославшего, без предварительного совета с друзьями, прочь девушку, которую взял в жены (II. 9. 2). В архаическом римском обществе право расторгать брак (repudium) принадлежало мужчине, но только если этого были законные основания: прелюбодеяние, похищение или подделка ключей от винного погреба, отравление детей, преднамеренный аборт[28]. Помимо этого мужчина был обязан [-155-] сообщить о намерении расторгнуть брак родственникам и выслушать их советы, то есть представить это дело на своеобразный домашний суд. Тех, кто пренебрегал этим судом и легкомысленно разводился с супругой, подлежал взысканию цензора. Наиболее серьезным основанием для расторжения брака являлось бесплодие супруги. В этом случае цензоры могли потребовать от мужчины жениться вторично «ради продолжения рода» (Gell. IV. 3. 2.). Приведенные факты свидетельствуют о роли цензоров в формировании характерного для античной гражданской общины взгляда на брачные отношения, в соответствии с которым уклонение от брака рассматривалось как поведение, идущее вразрез с полисными нормами жизни. Но можно предполагать и большее: в римском обществе надзор за воспроизводством населения был поручен государственным чиновникам в лице цензоров. Контроль государства за этой стороной жизнедеятельности полиса может быть объяснен самой природой античной общины, основу которой составлял коллектив граждан, имевший определенные количественные параметры, которые было необходимо строго выдерживать. С этой же позиции мы должны рассматривать санкции, применяемые цензорами в отношении граждан, уличенных в попытках суицида. Основания для такого заключения нам дает Светоний, повествующий (иронию автора мы учитываем) о цензорской деятельности императора Клавдия, в ходе которой последний наложил взыскание на человека, попытавшегося лишить себя жизни с помощью меча (Claud. 16). Но строжайший контроль личной жизни римлян был необходим и возможен в условиях небольшого государства, каким был вначале римский полис. В процессе усиления государства и превращения его в могучую державу и «по мере того, как образ жизни римлян становился все более роскошным и распущенным, планка чистоты домашнего очага опускалась все ниже, несмотря на все усилия законодателей и заявления моралистов»[29].
Проступки, в которых во время ценза был уличен тот или иной человек, влекли за собой определенные цензорские санкции. Сам факт сделанного публично замечания уже играл [-156-] вполне определенную роль, «заставлял покраснеть», как говорит Цицерон (De rep. IV. 6). Дело не ограничивалось устным замечанием. Цензоры делали в списке граждан особую пометку (nota), с соответствующей записью о характере проступка данного лица (subscriptio). Это наказание Цицерон рассматривает как «утрату доброго имени» (ignominia) (De rep. IV. 6). Он указывает на то, что, несмотря на вполне официальный характер цензорского замечания, его ни в коем случае не следует считать судебным приговором и рассматривать как вынесенный судебный приговор (Cluent. XLII. 117). Санкции цензоров не влекли за собой никакого материального ущерба, а имели своим следствием нравственное бесчестие. Следует учитывать и тот факт, что nota цензоров была действительна только в течение их должностного срока, то есть выносилась на пять лет[30]. Вновь избранные цензоры составляли новые списки граждан, в которые не включались порицания, сделанные предыдущей парой блюстителей нравов. Тот же Цицерон подчеркивает:
«Предки наши хотели, чтобы власть цензоров внушала страх, но не карала человека на всю его жизнь» (Cluent. 43. 120).
Более того, цензорские замечания могли быть отменены голосованием римского народа либо судебным решением; оно не могло считаться препятствием в карьере человека (Ibid. 121). Как важное обстоятельство следует отметить тот факт, что решение рассматривалось и выносилось коллегиально и имело силу только при обоюдном согласии цензоров. То есть, тому возможному «произволу» в действиях цензоров, о котором говорит Т. Моммзен, был противопоставлен целый ряд «сдержек».
Таким образом, римская семья являлась предметом первостепенного внимания цензоров и, благодаря их деятельности, всегда находилась в поле зрения государства, по крайней мере, в республиканский период. Меры, предпринимаемые цензорами в отношении глав семейств, в случае нарушения ими установленных правил и традиций, способствовали укреплению устоев семьи и сохранению здорового нравственного климата в римской общине. [-157-]
[1] От религии общины к мировой религии // Культура древнего Рима. Т. I. М., 1985. С.120.
[2] Герье римского народа. М., 2002. С. 174.
[3] История Рима. Т. I. С-Пб., С. 343.
[4] Герье соч. С. 174.
[5] Указ соч. Т. I. С. 344.
[6] Герье соч. С. 174.
[7] Подробнее см. нашу статью: Цензоры в социально-политической жизни ранней римской республики // Политические структуры и общественная жизнь Древнего Рима. Ярославль. 1993. С. 31.
[8] Указ соч. Т. I. С. 291.
[9] Suolahti J. The Roman censors. A study on social structure. Helsinki. 1963. P. 48. См. Также Древний Рим. М. 2006. С.89.
[10] Полное имя римского гражданина включало свое praenomen, nomen, имя patrem или patronum, свою tribus, свое cognomen.
[11] Ливий (43. 14. 7-9) повествуя о дополнительных мерах по проведению переписи в 169 г., принятых цензорами Гаем Клавдием Пульхром и Тиберием Семпронием Гракхом, указывает: «имена тех, кто подвластен отцу или деду, должны быть заявлены».
[12] Mommsen Th. Römische Staatsrecht. Bd. II. Berlin. 1877. S.375.
[13] Ibid. S. 376.
[14] В основу систематизации положена классификация обязанностей цензоров в рамках cura morum Т. Моммзена, предложенная им в «Римских исследованиях» (Op. cit. S. 377 – 382).
[15] См. об этом: Институционный курс римскогоправа. М. 2004. С. 115. Это различие отмечает и , полагая при этом, что впоследствии разница между родовыми и фамильными культами стерлась (Указ. соч. С.120. Прим. 29).
[16] Штаерман соч. С. 120.
[17] Социально-нравственная основа этого случая рассмотрена в работе (Законы о роскоши в Древнем Риме эпохи Пунических войн. Вологда. 2006. С. 8 – 9).
[18] Кофанов и собственность в Законах XII таблиц // Древнее право. № 1. 2000. С. 147.
[19] Имущественная (цензовая) перепись составлялась для исчисления суммы налогов с каждого. Повышенный налог был тройным (при десятикратной оценке самих предметов роскоши).
[20] Mommsen Th. Op. cit. S. 382.
[21] В рамках нашей проблемы весьма интересными представляются рассуждения о роли сумтуарных законов в социально-экономическом и политическом развитии Рима указанного периода, но вряд ли можно согласиться с характеристикой процесса роста богатства и роскоши как неконтролируемого (Квашнин . соч. С.120). Скорее здесь следует говорить о недостаточности и неэффективности деятельности тех структур, которые были призваны контролировать этот процесс.
[22] Указ соч. Т. I. С. 345.
[23] Gell. 4. 20. 1 – 6: «Среди суровых цензорских {наказаний} в литературе есть три следующие примера строжайшей дисциплины. Первый такой: цензор приводил мужей к торжественной клятве по поводу жен. Формула присяги была вот какой: «Скажи по душе (ex animi tui sententia), женат ли ты?». Присягал один остряк, бесстыдник и не знающий меры балагур. Он решил, будто здесь можно пошутить, и когда цензор, как того требовал обычай, произнес: «Скажи по душе, женат ли ты?», - то он ответил: «Женат-то женат, но, клянусь Геркулесом, не по душе. Тогда цензор за дерзкое поведение в столь ответственный момент перевел его в сословие эрариев и письменно изложил, что причиной подобного взыскания стала шутовская выходка, имевшая место в его присутствии». Ср. случай, описанный Цицероном: «Смешно и то, что ответил Луций Назика цензору Катону на его вопрос: «Скажи по совести, у тебя есть жена?» - «По совести, да не по сердцу. Такие шутки часто бывают пошлы; остроумны они тогда, когда они неожиданны» (De orat. II. 260).
[24]Вообще римляне много внимания уделяли вопросу подрастающего поколения. Варрон в «Логисториях», сочинении морализаторского содержания, указывает на то, что подростку (puerorum inpubium) следует вести умеренный образ жизни, поскольку врачи и философы утверждали, что «юнцы, сверх всякой меры предающиеся сну и поглощению пищи, впоследствии превращаются в сонливых, порой даже заторможенных {людей} или по-стариковски вялых, а то и вовсе туповатых; процесс возмужания у них также очень замедлен и потом они так и остаются малорослыми и вообще плохо растут» (Gell. 4. 19. 1- 2).
[25] См.: Указ. соч. Т. II. С. 65. Об этом случае дважды (3. 4. 1; 4. 17. 1) рассказывает Авл Геллий. В одном из сюжетов есть такое двустишие:
«Тот злонравный Азелл столкнувшись с самим Сципионом
И не на радость ему Сципионово цензорство стало».
[26] Mommsen Th. Op. cit. S. 381.
[27] Mommsen Th. Ibid. S. 381. Anmer. 6.
[28] Указ. соч. С. 183.
[29] Указ. соч. С. 49.
[30] Такой вывод можно сделать на основе замечания Цицерона о том, что «сами цензоры часто не следовали приговорам своих предшественников» (p. Cluent. 43. 120).
