Неоконченная охота
Тяжёл, опасен труд в тайге,
Таиться может зверь везде.
И вывих страшен, перелом,
Ведь далеко родимый дом…
(«Охотничьи будни»)
– Мудра пословица: «Всё, что ни делается, – всё к лучшему», ох, мудра. Убедиться в правильности её пришлось не далее, как утром, когда, задохнувшись от приступа слабости и рвоты, Семён упал на колени, почти касаясь покрытым испариной лицом снега. Уже несколько дней его мутило, одолевала странная слабость, когда ноги становились ватными и отказывались идти. Часто бросало в пот, и от странного недомогания в голове стучала единственная мысль – лечь, лечь, во что бы то ни стало, и лежать, лежать и лежать.
Собаки, обрезав очередной круг по тайге и не видя хозяина, вернулись своим следом и крутились рядом, повизгивая, не понимая, что случилось с охотником. Почему не идёт, как обычно, с ружьём на плече и котомкой за спиной за ними следом, а стоит на коленях на снегу, уткнувшись в него лицом и зажимая локтями живот. Старый кобель Вулкан, тихонько скуля, лизал щёки, шапку, будто спрашивая: «Ну, что ты?». Верный друг чувствовал страдания человека, а как помочь – не знал. И от своей безнадёжной неуверенности, видя так близко боль, вдруг завыл, высоко поднимая морду к небу. Басистый, тревожный вой сорвал утреннюю тишину, гулко разносясь по берегам Ергака. Словно услышав беду, далеко внизу по речке залаяла-отозвалась собака. «Недалеко от избушки», – определил Семён, с трудом переводя дух от скрутившей боли. Лай приближался, стало очевидно, что собака бежит к ним по их следу. Вулкан с Лапкой бросились навстречу и вскоре вернулись с Найдой, за ними торопливо шёл, почти бежал Николай, сосед на участке, избушка которого стояла выше по Кандату. Расстались они только сегодня утром часа два назад – свела их не случайность. Вообще-то любой человек испытывает потребность в общении с себе подобными. Таким он стал в процессе эволюции. А в глухой тайге весь сезон охотник живёт и промышляет один. И не неделю, две-три, а по несколько месяцев. Возможность поговорить, как правило, имеется лишь в базовой избушке, где есть рация. И то, если нет помех и не разряжено питание. Так что охотнику остаётся большую часть времени разговаривать с собаками или с самим собой. Когда становится совсем уж невмоготу – идёт в гости к соседу по участку, предварительно сговорившись о месте встречи. Так было всегда – тайга подчиняет своим законам.
Николай был охотником-любителем и заядлым рыбаком. На осень всегда брал по договору участок поохотиться до снегов, по чернотропу. Немного и снега захватывал, пока была возможность ходить с собаками, а потом до ледостава выплывал домой. Не мог он по-другому, иначе пережить зиму было трудно. В обыденной житейской текучке праздничными, светлыми картинками мелькали в памяти кандатские распадки, укрытые лохматой шубой тайги, пороги дикой горной реки – Мамайки, Каланча. Перед глазами вставали щедрые, глухие урманы, вековые щетины сплошных непроходимых завалов, пёстрые языки каменных курумников-россыпей.
Как любой таёжник-промысловик хорошо знал и ценил ценность человеческого общения, редких встреч в охотничьих избушках и разговоров, разговоров без конца, до подступающего рассвета. В тайге пришедший в зимовьё – желанный гость. Для него – лучшие продукты, заветная фляжка из котомки и долгие рассказы, в которых каждый из собеседников как бы заново переживает всё, что с ним было: предупреждает, предостерегает от возможных ошибок-промахов, передаёт положительный опыт – по сути, это неоценимая, бескорыстная помощь друг другу.
Сезон начался недавно, но к соседу Николая погнала нужда: дня три назад разболелся зуб, в аптечке обезбаливающего не оказалось, и жизнь таёжника превратилась в ад. Изматывающая, изнуряющая боль разламывала голову, правую сторону лица и висок вообще невозможно было тронуть. Без сна, без еды – рот открыть не мог, искры сыпались из глаз. Вначале перебивался самогоном из фляжки – напиток на час-полтора заглушал муку, но потом боль опять просыпалась, и всё начиналось по новой. Через двое суток «лекарство» кончилось. Почерневший от бессонницы и ослабший от голода пришёл берегом Кандата в базовую избушку соседа на Ергаке.
Наглотавшись таблеток, впервые хорошо поел за несколько дней, воспрял духом. Вечер проговорили, пытаясь вместе определить причину недомогания хозяина избушки. Сошлись во мнении, что чем-то «траванулся», значит, нужно теперь просто переждать и перетерпеть – дальше всё наладится.
Рано утром разошлись – один с запасом таблеток в кармане к себе в избушку на Кандате, другой – вверх по Ергаку. Пройдя километра два берегом, Николай хватился вдруг, что в ножнах нет ножа (хотел вырезать палку – при ходьбе с ней удобнее). Кляня свою забывчивость, быстро вернулся назад. Нож лежал там, где он вчера под навесом чистил рыбу – нажарили большую чугунную сковороду хариусов, но ел лишь гость, хозяину кусок не лез в горло, его мутило. И вдруг этот вой… Чудилось в нём беда и безнадёжность, такая леденящая тревога, что сразу стало понятно – нужно спешить. По чащобнику берегом маленького кандатского притока слишком не разбежишься, но всё равно вместе с Найдой быстро нагнали охотника. «Ещё и не шёл, а уже устал?», – попытался пошутить Николай, но видя побледневшее, покрытое испариной лицо товарища, понял, что шутки неуместны.
– Слушай, а не аппендицит ли у тебя?, – спросил он вдруг, видя, что Семён зажимает рукой низ живота. - Ведь и симптомы похожи – тошнота, рвота, боли в боку справа, – продолжал он.
- Вот и я также думаю, – отозвался тот.
- Сейчас проверим, - задрав рубаху на животе, он глубоко вдавил в правое подреберье все пальцы правой ладони, потом резко отпустил и охнул, - больно очень. - Повторил вновь – результат тот же. - Точно, аппендицит», – констатировал Семён.
Он вспомнил, что однажды ему говорила жена одного из охотников. По профессии она была врач и как-то в разговоре обмолвилась, как можно точно определить – аппендицит, или нет.
– Ну, что ж, по крайней мере, ясность вырисовывается: это точно никакое не пищевое отравление. Это – хуже. Нужно срочно домой, в больницу, и как можно скорее – иначе может и перитонит приключиться. А это – всё, хана. Похоже, дальнейшая твоя охота, Семён, накрылась, охотничий сезон окончен. Сделаем так, – продолжал Николай, – Я сейчас пойду на устье Ергака, приведу сюда твою лодку. Ты сиди, старайся меньше двигаться и не делать резких движений. Жди, я скоро, – уже на ходу закончил он. Свистнул свою Найду и пихтачом, срезая излучины речки, споро пошагал вниз. Вулкан и Лапка, увязавшиеся было за ним, вскоре вернулись и крутились поблизости, периодически выныривая из чащобника то тут, то там.
Никак не могли понять четвероногие помощники по промыслу, чего это охотник сидит и сидит, не идёт с ружьём за ними следом по пихтовым распадкам, не ищет добычу. А охотника одолевали невесёлые мысли. Хорошо, если всё будет нормально, успеют добраться до села в срок. А если нет? Что может быть дальше – и думать не хотелось. Хорошо, что сосед подоспел вовремя – самого хворь прижала и мне поможет. Да лодку с мотором здесь оставил – как чувствовал. Ничего, морозов сильных не было, по Кандату и снежницы-то, почитай, не видел, значит, и Амыл не перехвачен – должны добраться. Только бы додюжить, чтобы не лопнул проклятый аппендикс.
Вспомнилось, как лет десять назад вот так же скрутило на охоте одного из его односельчан. Поняв, что дело плохо – помощи ниоткуда, тот километров тридцать шёл, брёл, полз, но выбрался. Видно, крепко кто-то молился и просил Господа, и тот помог страдальцу. Под нож хирурга попал уже с полной гноя брюшной полостью, но остался жив. От таких мыслей стало совсем тоскливо, и, стараясь отвлечься, стал думать о доме. Чем-то сейчас заняты домочадцы? Представлялось, как жена нянчится с младшей дочуркой – той едва исполнился год. Как помогает ей старшая, не по годам серьёзная и рассудительная. Как там они без него управляются с хозяйством? Осень – пора суматошная. Зимой с домашней скотиной легче – задал сено, напоил, почистил – всё по распорядку. А вот когда и не лето уже, и не зима ещё – тяжелее. Везде слякоть, грязь, рано темнеет, да и его нет – дополнительная нагрузка на хрупкие, женские плечи. Ну, да ничего, улыбался своим мыслям, мой «женский батальон» выдюжит, не впервой.
Что не впервой – это точно. Стал вспоминать, сколько же уже лет он профессионально охотится. Получалось – более двух десятков. Это уже порядочно. Видел-перевидел многое. И с «костлявой старухой с косой» приходилось «нос в нос» сталкиваться, но вывернулся, повезло, а ведь могло быть иначе. Это оказался один из самых страшных поучительных уроков, навечно врубленных в его богатую охотничью летопись. Грань жизни и смерти всегда вызывает стократный выброс адреналина. Даже когда человек спит, на уровне подсознания он пытается контролировать окружающую обстановку. На этом «низшем», доставшемся нам от животных, уровне идёт постоянная фильтрация ночных звуков, запахов, вкусовых ощущений. Это так называемое «шестое чувство». Человек с твёрдой волей, устойчивой психикой, богатым жизненным опытом даже во сне, когда поступает информация, угрожающая его жизни, на более «высокий» уровень, способен среагировать адекватно, соответственно степени угрозы.
В тот день ничто не предвещало беды. Встал рано, затемно ещё, наскоро позавтракал разогретым на печке супом с рябчиками, который сварил вчера вечером. Варева сделал, чтобы хватило поесть два раза. Побольше – в ужин, после долгого трудного дня, поменьше – утром, на завтрак. С утра, после ночного отдыха, есть всегда хочется мало. Приходилось заставлять себя, ведь впереди – трудный день. После завтрака тщательно вымыл чашку с ложкой и опустевший котелок, аккуратно перевёрнутыми оставил на полке-шкафчике слева от окна. Сюда он предполагал вернуться через две ночи – нужно было сделать обход вершины Ергака с ветровалами, где высились высокие каменные отроги, курумниками – каменистыми россыпями, где для соболя – дом родной, раздолье, зато охотнику – мука. Ну да, ничего не поделаешь, коли ты – охотник, а соболь – добыча. Причём не просто разовая добыча ради азарта. Для него это – средство к существованию. Он не охотник-любитель, он – профессионал. От того, что и сколько добудет за сезон, будет зависеть и материальное благополучие его семьи, достаток. Следовательно, выкладываться нужно было по полной, от темна и до темна.
День выдался удачный, да и собаки отработали чутко. По лёгкой перенове загнали двух соболей, которые лежали теперь в котомке за плечами, когда он пришёл к «старой» избушке. Так он называл старенькое, ветхое жильё, доставшееся в наследство от предыдущего охотника, который охотился до него на этом участке. Избушка стояла очень удачно, на середине путика, и он её не забывал. Правда, в морозы в ней было холодновато, приходилось постоянно подкладывать дрова в грелку-печку, иначе не уснёшь. Вечер пролетел за хозяйственными хлопотами – накормил собак, поужинал сам, ободрал и повесил на «пялах» подсохнуть добытые шкурки – вот и ночь, нужно ложиться спать. Пока хлопотал по «хозяйству», заметил, что сильно потянула «верховка» – иногда из дверцы печки выпыхивал дымок. Он знал «слабое место» своего сегодняшнего жилья: труба печки выходила на улицу в торцевой стене, как раз на восток. Здесь она меньше ржавела, дольше, соответственно, служила, но нужно было, если дул ветер с востока, чтобы она устойчиво топилась, чтобы была постоянная тяга, иначе, если ветер был сильным, дым выбивало через железную дверцу вовнутрь. С этим приходилось мириться, всё не доходили пока руки срубить здесь новую, уже свою избушку.
Первая часть ночи прошла спокойно, дважды приходилось вставать и подбрасывать дров вперемежку – часть сухих, часть сырых берёзовых, чтобы дольше горели. Было тепло и снился Семёну сон: идёт он по лесу, вдруг впереди возникает яркое - яркое свечение – на таёжную прогалину садится инопланетная «тарелка». Из неё выходят маленькие инопланетяне – точь-в-точь, как показывают «Мойдодыра» в мультиках – квадратненькие, потешные и зовут его: «Полетишь с нами?». «Полечу», – отвечает он и делает шаг вперёд. Запинается о валёжину и летит лицом вниз на землю. Сильный удар, всё исчезло, какой-то дым, от которого перехватывает дыхание – такой была реальность. Когда очнулся, обнаружил себя лежащим на полу около нар, избушка полна дыма, даже внизу невозможно было дышать – грудь стягивало удушье, першило в горле. В себя пришёл на улице, дверь избушки настежь, оттуда валил густой дым. Вот так едва не «улетел» туда, откуда возврата нет. Да, знал бы, где упадёшь – соломки бы подстелил, так получается. Нелёгок был во все времена труд охотника-промысловика. Вздыбившейся матёрой медведицей каждый год тайга кого-то забирает. То замёрзнет кто, то утонет, то на медведя-шатуна нарвётся. Много есть причин, почему мужики домой не возвращаются. Хорошо, если тело отыщется, и то – редко. Тайга своих тайн выдавать не любит.
Вспомнилось, как чуть не побратался с «безносой» вторично. Снова повезло, видно, крепко за него близкие Богу молятся. Поначалу думал – всё, хана. Поторопился на присыпанной снежком каменной россыпи-куруме, сорвался с камня, правая нога ухнула вниз меж двух камней наизлом. Боль прострелила от пятки и аж до самого затылка, в глазах потемнело. Когда очухался и в голове чуть-чуть прояснилось, понял, что дела плохи. Непонятно было, сломана нога или нет, даже шевельнуть её без дикой боли не получалось. Просидел несколько часов, всё пробуя только попытаться подняться. Самое страшное было, что ружьё, которое сорвалось с плеча при падении, улетело по россыпи вниз и лежало метрах в пяти от него. Даже в крайнем случае застрелиться не из чего было бы, если что. Лучше об этом «что» не думать, но за время, пока был обездвижен, передумал многое. Постепенно понял, пытаясь шевельнуть ногою в сапоге, что кость цела, только, похоже, растянуты связки голеностопа. Уже заполночь, вновь и вновь пытаясь встать на ноги, вдруг почувствовал, что, похоже, получается. Не веря удаче, удвоил усилия. Было очень больно, слёзы текли из глаз, и, непроизвольно шипя сквозь стиснутые зубы, чуть-чуть приопёрся на повреждённую конечность. Со стороны это, наверное, смотрелось дико и страшно, потому что Вулкан с Лапкой, скуля и подвывая, крутились около, заглядывая в лицо и пытаясь облизать его. Так и виделся в их глазах немой вопрос: «Ну, ты что, хозяин? Почему сидишь в камнях, воя, как зверь, и не идёшь к избушке? На дворе ведь уже ночь, вон и Луна высоко над хребтом висит, пора домой». Наконец, рискнул сделать первый шажок, не шаг. Почти получилось. Ещё раз пальцами исследовал-ощупал больное место: вроде не перелом. Да, точно, похоже, растянуты связки и по кости от стопы до колена снесена острым каменным ребром кожа – целая запёкшаяся кровавая дорожка. Нянча и щупая больное место, пытался понять, сможет идти или нет. А идти нужно было: крепко подмораживало и у него зуб на зуб не попадал – так замёрз на куруме, как в каменном мешке. Не сразу достал и сапог, который зажало в глубине россыпи. Оглядывая и ощупывая сапог, понял причину беды, едва не стоившей ему жизни: резиновый протектор на подошве изношен, полустёрт. Нет той ребристой шипастой поверхности, которая не даёт ему скользить, позволяет ставить ногу уверенно. Вот тебе ещё один поучительный урок – к снаряжению будь предельно внимателен, иначе страшной платой может быть собственная жизнь. Теперь нужно было как-то выбираться из курума. «Повезло» хотя бы в том, что недалеко по нему ушёл, и с передышками, периодически отдыхая, охая и постанывая, на «четырёх костях» выбрался из россыпи-ловушки.
Домой в избушку приполз к утру, и, прежде чем упасть в изнеможении на нары, тщательно себя пролекарил – самогоном-первачом обработал рану на голени. Жгло и щипало дико, пришлось и вовнутрь три-четыре добрых глотка сделать. На растянутые связки сделал обильный компресс тем же самогоном, и, даже не поужинав (а точнее, не позавтракав), упал-отрубился. Проспал целые сутки, потом ещё два дня пролежал – болела поврежденная нога, да с неделю ещё прихрамывал при ходьбе. Но с той поры больше к россыпям даже близко не подходил, хотя собаки иногда туда звали – соболей загоняли.
Вспоминая эти случаи, Семён зябко передёрнул плечами. Эх, знать бы ещё, что предстоит пережить. Только что толку думать, что будет потом, нужно жить тем, что есть сейчас. Время уже за полдень, а Николая что-то нет. Хотя понятно, восемь километров вниз по речке берегом – часа полтора нужно. Да от устья сюда вверх лодку притащить, притолкать – тоже часа три-четыре. Ергак – речушка трудная, с наносниками-завалами, крутыми петлями поворотов, да и вода упала за осень здорово. А лодку нужно толкать-тащить вверх по течению. Это вниз будет легче, а вверх, да ещё одному – тяжело, трудно, всё, как говорится в народе, через пуп. Никогда охота и всё, что с нею связано, не даётся легко. Охотник берёт у тайги то и столько, что может прокормить его самого и семью. Даётся это всё непросто, природа-матушка отдаёт богатства неохотно. Человек несведущий думает, что добыча только и ждёт, чтобы её взяли, что собольи шкурки на каждой ветке развешаны. На самом деле всё не так… За все эти трудности рассчитывается охотник своим здоровьем. Потому у каждого промысловика к старости набирается полный «букет» профессиональных болячек: ревматизм, радикулит, остеохондроз и тд., и тп.. А бывает так, что до старости ещё и дожить надо, как в случае с ним, когда счёт идёт на часы. Ну, вот наконец-то, и Найда появилась, значит, подмога уже рядом.
К устью Ергака они спустились быстро, Николай понимал, что дело нешуточное, поэтому выкладывался по полной – аж пар валил от разгорячённого тела. Поскидали второпях в лодку, что необходимо, посадили и привязали собак, и к шести часам вечера, когда уже почти стемнело, вылетели из устья Кандата в Амыл. Ну, а здесь и дом уже «близко», всего каких-то восемьдесят километров вниз по течению. К утру были уже в селе, а там на «скорой» - в райцентр, к хирургу на стол…
Потом уже, когда Семён очухался после наркоза, врач Владимир Михайлович, сам заядлый любитель реки и тайги, сказал, что ему крупно повезло. Ещё бы чуть-чуть, и – всё. Что и как «всё» – расшифровывать не стал. Оба – взрослые люди, таёжники, понимали, о чём идёт речь. К матери-природе относились с уважением, понимая, что каждый приход в тайгу – это как в гости, где ты не хозяин, хотя и относились к ней по-хозяйски: «Бери всегда столько, сколько можно, по потребности. Живи по законам тайги, как жили предки». Иногда за совершённый кем-то грех тайга наказывает других, ни в чём не повинных.
P/S. Николай сгинул, исчез бесследно на охоте через несколько лет после этого случая. Известно лишь, что в сильный снегопад пошёл на «верхнюю» избушку, где у него хранились лыжи, но не дошёл. Закрутился-заплутал ли в снежной круговерти меж хребтов и потерял ориентир, не смог выйти; сердце ли прихватило, да присел спиной к стволу дерева и уснул вечным сном – поди, узнай. Долгие поиски результатов не дали. Страшно представить, о чём думал охотник, понимая, что наступают последние минуты его жизни…
Александр Моршнев, Верхний Кужебар
