В ожидании воскресения

В ОЖИДАНИИ ВОСКРЕСЕНИЯ

Трагедия изгнания, которая последовала за революционным переворотом 1917 года, остро поставила перед покинувшими Россию учеными и философами, художниками и музыкантами, прозаиками и поэтами вопрос: как жить и творить вдали от отчизны. Наиболее драматично отрыв от родины и языковую изоляцию переживали литераторы. Если «язык живописи, музыки и балета интернационален, поэтому у художника, композитора, музыканта нет проблемы публики, вернее, проблемы ее отсутствия» [3, с. 11], то писатель, желающий зарабатывать литературным трудом в ином культурном пространстве, часто вынужден переходить на неродной для себя язык, что влечет за собой проблему сохранения национальной идентичности.

Несмотря на бурный расцвет в эмиграции в начале 1920-х годов эмигрантской книгоиздательской деятельности, публиковаться русскоязычным авторам тем не менее было крайне сложно. С одной стороны, издательские предприятия эмигрантов в странах российского рассеяния практически полностью зависели от финансовой помощи властей и меценатов, которой часто не хватало, поэтому тиражи были скромными, а сбыт оказывался сложным и дорогостоящим. Как вспоминал Я. Цвибак, сотрудник «Последних новостей» и секретарь , несмотря на то, что в рядах литературной диаспоры этот писатель занимал одну из ведущих позиций, его «в Париже тогда печатали в русском издании в количестве тысячи экземпляров» [1, с. 18]. С другой стороны, путь к иностранной читательской аудитории русским мастерам слова закрывал языковой барьер, преодолеть который можно было, лишь переводя на иностранные языки создаваемые произведения. Однако местные издатели, боясь убытков, предпочитали не рисковать и делали ставку лишь на широко известные за границей имена писателей «старшего поколения», успевших создать себе прочную репутацию еще в дореволюционной России. Молодых же авторов, которые вошли в литературу уже в изгнании, переводили редко.

На этом фоне писательская судьба Евгения Николаевича Чирикова (1864–1932) кажется примером редкой удачи. В Чехословакии, где художник нашел приют после вынужденного отъезда из России, его произведения были необычайно востребованы, зачастую выходя сначала на чешском и лишь затем на родном языке, его книги покупались национальными библиотеками страны. «В Праге я “persona grata”, – заметил Чириков в одном из писем дочери Людмиле. – Популярен и любим, как ни один русский писатель. Почти все мои книги переведены. Чешские газеты приглашают нарасхват…» [8, с. 46]. Об исключительном положении художника в чешской республике свидетельствует язвительная, но весьма показательная запись в дневнике . Находясь в 1925 г. в Чехословакии, писатель зафиксировал свое негативное мнение об этой стране, аргументировав его следующим образом: «Страна, в которой – это Лев Толстой, а Вас. Немирович-Данченко – это Достоевский. Я бы не хотел быть там Мопассаном даже» [5, с. 313]. Если оставить в стороне причины иронического отношения Лазаревского к Чирикову, это сравнение представляется по меньшей мере любопытным, и можно с уверенностью предположить, что поднимаемые в книгах последнего темы были близки не только русским изгнанникам, но и «затрагивали читателей многих стран Европы» [2, с. 290].

Уважение чехов писатель заслужил прежде всего своей высокой морально-нравственной позицией и проповедью гуманистических идеалов. Осмысляя огромную историческую катастрофу, произошедшую с Россией, Чириков в отличие от большей части эмигрантского окружения не стремился переложить ответственность за общенациональную распрю на те или иные «плечи», художника ужасало небывалое духовное падение человечества в целом. Рисуя в своих книгах страшные картины всеобщей ненависти и братоубийства, Чириков показывал, что главной причиной пробуждения «звериного» даже в самых благородных людях становится узаконенная на гражданской войне возможность безнаказанно убивать, и предъявлял моральный счет всем, кто обагрил свои руки кровью. В романе «Зверь из бездны» писатель выразил свою позицию предельно четко: «Во имя чего убивать? И кого убивать? Слепых и обманутых? Во имя родины? Но родина прежде всего в твоем народе, стало быть, во имя родины убивать родину?» [7, с. 531]. Однако в эмигрантском сообществе позиция писателя не была понята и принята. Представители большинства существовавших в эмиграции идейно-политических течений увидели в произведениях автора лишь клевету на белогвардейское движение и проигнорировали призыв художника к покаянию и всеобщему примирению, в то время как чешский читатель сумел увидеть за описанием ужасов «красного» и «белого» террора авторское предостережение о грандиозной опасности, которую таит в себе революционный путь развития.

Не могли не оценить чехи и активную общественную деятельность художника, способствовавшую взаимному обогащению культур двух народов. Чириков входил в состав Союза писателей и журналистов в Чехословакии, был почетным членом чешско-русских «Едноты», участвовал в организации в Праге и других городах различных культурных мероприятий, читал лекции, выступал по радио и т. п. Кроме того, писатель не только печатался сам, но и искал способы наладить контакт соотечественников с зарубежными книгоиздателями. Например, в 1921–22 гг. Чириков вел работу по изданию «Славянского сборника», куда, по замыслу, одновременно должны были войти стихи и проза на русском и их переводы на сербский, болгарский и другие славянские языки (по экономическим причинам эта работа так и не увидела света) [6, с. 277]. Также художник часто помогал русскоязычным литераторам в решении вопросов, связанных с защитой их авторских прав, добивался выплаты гонораров и т. п.

Общение с широким кругом русских и чешских писателей, ученых, общественных деятелей питало творческую энергию художника за границей. Современники отмечали умение Чирикова «сплотить вокруг себя близких по духу людей» [8, с. 51]. Так, после переезда весной 1922 г. писателя с семьей во Вшеноры, деревушку в десяти километрах от Праги, где аренда жилья была дешевле, его квартира на вилле «Боженка» стала своеобразным центром культурной жизни местной русской колонии. Дочь Леонида Андреева Вера вспоминала, что «у радушных и хлебосольных Чириковых всегда кто-то бывал, самовар кипел у них с утра до ночи, и за столом собиралось много веселого молодого народа», а сам писатель запомнился ей «удивительно живым, жизнерадостным человеком», которого «никак нельзя было назвать стариком» [Цит. по: 6, с. 279]. Но даже в окружении близких и понимающих людей Чириков тосковал по России, до последних дней жил надеждой на возвращение к родным пенатам. Эта надежда пронизывает в изгнании все творчество художника, воскрешавшего в своих произведениях лик исчезнувшей отчизны. Эмигрантская жизнь, напротив, предметом осмысления в художественных текстах писателя, который признавался, что ему «не хочется и не можется шевелить и бередить наши язвы и наши страдания» [2, с. 291], практически не стала. Исключением можно считать «Мой роман», где большая часть действия разворачивается в Константинополе и на болгарской земле, в Варне, Софии и Пловдиве, и вошедшие в сборник «Красный паяц» рассказы «Да святится имя Твое» и «Мстители», в которых о своих мытарствах во время Гражданской войны повествуют оказавшиеся на чужбине крестьянка и офицер белой армии, а также заметки и миниатюры Чирикова, регулярно появлявшиеся на страницах чешских газет в первой половине 1920-х гг.

Например, душевное самочувствие и впечатления писателя от жизни в пражском предместье весной 1923 г. отразились в лирической зарисовке «Весеннее», опубликованной в том же году в № 000 газеты «Венков» [1]. В этой миниатюре нет «истории», последовательного развития и смены каких-либо событий, в ее основе – ощущения и переживания субъекта-повествователя, наблюдающего за утренним пробуждением весенней природы. Всматриваясь в неуловимо меняющийся под лучами восходящего солнца пейзаж за окном, внимая гомону птиц в саду, вдыхая терпкие ароматы оживающих деревьев и земли, автор ощущает «непонятную радость», которая заставляет на миг отойти на второй план тяжелые мысли об изгнанничестве, бытовой неустроенности на чужбине, крахе всех прежних мировоззренческих устоев и воскрешает в памяти художника «подернутую дымкой, теряющуюся вдали картину ушедших навсегда дней» [4, с. 25].

Обусловлен этот духовный подъем не только окружающим его природным великолепием, но и приближением большого и значимого для воспитанного в православии писателя церковного праздника – Светлого Воскресения. Для миллионов русских беженцев он стал важнейшим средством национально-культурной идентификации и единения вдали от родины, поскольку тяга к покаянию и примирению (хотя бы на время) с идейными противниками, что осознавалось как обязательное условие обретения Божественной благодати, способствовала преодолению отчужденности между эмигрантами по отношению друг к другу. Обретаемое чувство общности смягчало тоску одиночества и отчаяние, помогало принять свое нынешнее положение и легче переносить утрату национального Дома, сама же Пасха в сознании Чирикова и миллионов его соотечественников, вынужденных устраивать свое существование за границей, стала ассоциироваться прежде всего с грядущим возрождением освобожденной от большевиков отчизны. Именно России, несмотря на красочное описание весеннего утра в чешской деревушке, посвящен в действительности этот текст. Незатихающая боль от разлуки с родной землей настолько сильна, что все происходящее вокруг в том или ином виде постоянно напоминают автору о родине. Словно по-русски, как кажется художнику, например, выкрикивает его фамилию чирикающий на подоконнике воробей (так Чириков иронически обыгрывает взаимоотношения с дореволюционными критиками, которые, негативно оценивая почти каждое его произведение, постоянно сравнивали творческую манеру писателя с «чириканьем»). В то же время, стремясь всем своим существом в Россию, он полагается на волю Провидения, и, как истинный христианин, готов смиренно переносить ниспосланное испытание, каким бы долгим и трудным оно ни было.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Газета «Венков» – центральный орган Аграрной партии Чехословакии, издавалась в Праге в 1906–1941 гг. довольно часто публиковался на страницах этого издания в «Русском отделе», где в 1921–23 гг. появилось более пятидесяти его статей, очерков и рассказов: «Русское “Дон-Кихотство” и чешский “здравый смысл”», «Град Невидимый», «Русские “злобы дня”», «Мокроспятина» и др. «Русский отдел» – это была страничка, иногда две, на русском языке, где печаталось все, интересующее эмигрантов: новости, рассказы, статьи и т. д. Печатались там самые разные авторы, журналисты и писатели. Почему прекратил писать в этой газете, неизвестно. Но печататься в этой газете он стал вскоре после своего приезда в Прагу» (сведения сообщены ).

Текст миниатюры любезно предоставлен , за что приносим ему благодарность.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Журналистика русского зарубежья XIX–XX веков: учебное пособие / Ред. . СПб.: изд-во СПбГУ, 2003.

2. Бобырь  статья / Чириков Е. Н. На путях жизни и творчества: отрывки воспоминаний // Лица: Биогр. альм. М., СПб.: Феникс; Atheneum, 1993. № 3.

3. Демидова  в изгнании. Литературный быт русского зарубежья. СПб.: Гиперион, 2003.

4. Михайлова и звери Евгения Чирикова // Чириков из бездны: Роман, повести, рассказы, легенды, сказка. СПб.: Фолио-Плюс, 2000.

5. Русская Прага, русская Ницца, русский Париж. Из дневников Бориса Лазаревского (тридцать три письма Михаила Арцыбашева, Ивана Бунина, Александра Куприна, Ильи Сургучева и др.) // Диаспора. Новые материалы. Париж, СПб.: Феникс; Atheneum, 2001. Т. 1.

6. Чириков Е. Е. Persona grata // Дом в изгнании. Очерки русской эмиграции в Чехословакии 1918–1945. Прага: Русская традиция, 2008.

7. Чириков из бездны / Вступ. статья, сост., подгот. текста и примеч. . СПб.: Фолио-Плюс, 2000.

8. Чирикова В. Г. По следам прошлого (Слайд-путешествие по чириковским местам в Чехословакии) // Нижегородский текст русской словесности: межвузовский сборник научных статей, 15–17 октября 2009 г. Нижний Новгород: изд-во НГПУ, 2009.

Публикуется по: Венков. 1923. № 000 (14 июня). С. 11.

.

Весеннее (набросок).

Солнце только что всплыло над горами, и наша деревенька с таким прозаическим названием – «Мокропсы» окутана прозрачно-зеленой тенью. Только долина под горами и перерезающая ее лента речки ослепительно ярко горят, сверкают, смеются. Но вот солнце приподнялось и заглянуло в наш сад, в окна, на террасу… а с террасы и из окна прямо в душу. Было там как под горами сумрачно и вдруг тоже все просветлело, засверкало радостью новых ожиданий и радостью бытия! Засмеялась душа, разбежались все тени, и, как река, быстро побежали голубые воспоминания всех снов и сказок жизни!

В саду захлебывается от радости скворец. Курица оповещает мир о том, что она снеслась. Воробьи прыгают на подоконнике и заглядывают одним глазом в комнату. Один взъерошенный подплясывает и кричит мне:

– Чириков! Чириков!

Какую ты там радость хочешь мне поведать, воробей-птица?

Распахнул окно. Свежий, прозрачный воздух, вкусный, как хрустальная вода из родника, облил все тело, заполз в легкие, в ноздри. Запахло влажной землей, наливающимися почками, прошлогодней листвой. Голубень чистых небес стала манить душу синими туманами надежд, которые принеслись вместе с новой весной из-за моря, с далекой родины…

Закрываются глаза. Солнышко ласково пригревает щеку. Воркуют голуби под крышей… Поет залетевшая в окно пчела. Непонятная радость льется в душу от солнечной ласки, от воркования голубей, от гудения пчелы...

– Господи!

Помоги мне донести эту радость до светлого дня воскресения родины!