ЕЩЕ РАЗ О ЛИТЫХ КРЕСТАХ-ТЕЛЬНИКАХ КОНЦА XVII – СЕРЕДИНЫ XIX ВЕКА (К ВОПРОСУ О СТАРООБРЯДЧЕСКИХ КРЕСТАХ)[1]
Х.
кин, доцент ЮУрГУ
Крест как основная святыня и символ христианства в последние годы вновь стал объектом самого широкого интереса. С одной стороны, довольно значительное число людей желает знать историю православного символа вообще и отдельных его изображений; с другой – исследователи, в условиях социального заказа на изучение истории православия, – в том числе православной символики, искусства и т. п., – публикуют значительное количество работ, посвященных проблемам типологии, истории отдельных производственных центров, традициям культового литья. При этом далеко не все аспекты развития символики и ее использования в разные периоды изучены в полной мере. Одним из недостаточно изученных вопросов является реальность бытования в XVII–XVIII вв. двух групп крестов-тельников: старообрядческих и никонианских. Точнее, вопрос вроде бы решен, – считается, что существовало четкое различие между крестами-тельниками, использовавшимися старообрядцами, и крестиками, которые носили сторонники официального православия. Попробуем разобраться, насколько это соответствует реальности.
Тема интерпретации конфессиональной принадлежности крестов-тельников важна, по нескольким причинам: 1. Это одна из самых многочисленных категорий находок при археологическом исследовании некрополей позднего времени и именно кресты сегодня служат основным признаком, на основании которого многие погребения и кладбища определяются как старообрядческие; 2. Тот или иной вариант ответа позволяет по-разному оценивать воздействие официальных постулатов на повседневную, бытовую сторону официального православия XVIII в., по крайней мере, в той степени, в которой это касается иконографии тельников; 3. При существующей точке зрения остается непонятным, куда же исчезли практически все никонианские кресты-тельники XVIII–XIX вв.? Почему их практически нет в коллекциях музеев? Я уже обращался к теме старообрядческих тельников ( Х., 2004; Х., 2005а; Х., 2007), но есть необходимость более подробно рассмотреть этот вопрос, в силу его важности для правильного восприятия развития русского погребального обряда, а в широком смысле истории бытовой православной культуры вообще.
О необходимости детального изучения нательных крестов, как археологического источника писал В. И. Молодин, выделяя два подхода – искусствоведческий и исторический ( И., 2002. – С. 99). Представляется, что при решении вопроса определимости старообрядческих крестов нужно учитывать еще и психологический момент, поскольку проблема давно заключается не в недостатке информации, а в нашем упорном нежелании признать очевидное. В данном случае, наверное, правомерен подход, который можно назвать ситуационным – он подразумевает анализ имеющейся ситуации с металлическими литыми крестами-тельниками XVIII в., нарочито абстрагируясь от сложившихся стереотипов и наработок.
Как известно, одним из пионеров изучения старообрядческой культуры является В. Г. Дружинин, много сделавший для изучения истории медного культового литья, в том числе поморского. На основании современной ему ситуации и, исходя из анализа письменных источников, он определил основные различия между изображениями креста старообрядческими мастерами и последователями официального православия. Если брать упрощенный вариант, то кресты поморского (а поначалу, до XIX века, и федосеевского) согласия содержали титла «ЦАРЬ СЛАВЫ», на крестах последователей официального православия должны были быть титла «ИН ЦИ» – Иисус Назарейский Царь Иудеи ( Г., 1993. – С. 107–111). Заложенный им подход и сегодня является общепринятым, тем более, что у историков он не вызывает никаких нареканий, прекрасно согласуясь с материалами письменных источников и соответствует видению ситуации, сложившемуся в свете дискуссий, в том числе «о титлах на кресте», как между старообрядцами и сторонниками официального православия, так и в рамках раскола (Христианство, 1995а. – С. 442; Христианство, 1995б. – С. 27; Г., 1993. – С. 108). С точки зрения формальной логики все в полном порядке: оформление старообрядческих крестов начала XX века, как и современных, соответствует требованиям, изложенным в письменных источниках конца XVII – начала XVIII века, а прихожане официальной православной церкви ходят (по крайней мере, в большинстве) с тельниками, на которых изображены титла «ИН ЦИ». Вывод: так оно и сложилось чуть ли не с самого момента раскола и ситуация сохранялась на протяжении 300 лет и даже более.
Таким образом, были выделены «старообрядческие» кресты и очень многие исследователи априори приняли, что эти кресты служили знаком принадлежности к старообрядчеству с конца XVII века до наших дней. Основным признаком старообрядческого креста являются титла «Царь Славы». Эволюция крестов, соотнесение разных типов крестов с половозрастными характеристиками погребенных на исследованных кладбищах – все это рассматривалось преимущественно как явления, характерные для старообрядчества, и среди старообрядческих крестов выделяют кресты мужские (рис. 1), женские (рис. 2) и детские (маленькие) ( П., 1999. – С. 334–351; Д., 1990. – С. 42). Соответственно, также априори было принято, что кресты последователей официального православия с конца XVII века имеют титла «Иисус Назарейский Царь Иудеи».
Надо сразу отметить, что «никонианскими» крестами-тельниками так подробно, очевидно, не занимаются. Причин этому может быть две: первая – официальное православие не так «романтично» и гонимо, как старообрядчество (по крайней мере в конце XVII – середине XIX вв.); вторая – весьма малочисленная, сравнительно со старообрядческими, как по количеству, так и по разнообразию, подборка артефактов, что само по себе весьма странно.
Перестроечный и послеперестроечный период, всплеск интереса к религии, истории православия и, в том числе, старообрядчества. Плюс к этому празднование 1000-летия крещения Руси. В общем русле изучения православной культуры начинается систематизация материалов, а зачастую представлений о материалах культового медного литья. Ярким примером могут послужить два выпуска сборника «Русское медное литье», вышедшего в 1993 году. Материалы этого сборника и сейчас имеют немалую научную ценность, но хотелось бы остановиться на интерпретации материалов авторами некоторых его статей, посвященных коллекциям мелкой пластики различных музеев. Сразу отметим, что эти авторы вынуждены были отталкиваться от уже имеющейся схемы определения «старообрядческих» и «никонианских» крестов и литья в целом. Некоторые специалисты, давая информацию о коллекциях медной пластики, воздерживались от толкования конфессиональной принадлежности предметов, возможно, сомневаясь в достоверности очевидных выводов, может быть, и по другим причинам. Другие интерпретировали вещи, исходя из имеющегося научного «канона». Скорее всего, большинство авторов в период подготовки статей представляли себе ситуацию только своего музея или галереи и описывали материал, опираясь на имеющуюся методику определения конфессиональной принадлежности литой пластики. Собранные вместе, в двух сборниках, эти статьи обрисовывают довольно своеобразную ситуацию, которая вкратце изложена дальше, с использованием цитат из публикаций сборника «Русское медное литье».
Коллекция из 300 предметов медного литья Киево-Печерского заповедника оказалась «разбита на три периода: домонгольские памятники, произведения XVI–XVII веков и старообрядческое литье XVIII–XIX веков» ( И., 1993. – С. 104). В Ярославском музее-заповеднике «Группа памятников старообрядческого литья… является самой многочисленной в коллекции… (около 90 %). Хронологически эта группа охватывает XVIII–XIX века»; насколько можно судить по тексту статьи, не вошли в эту категорию изделия XVIII–XIX веков, выполненные по средневековым образцам ( М., И., 1993. – С. 124–125). В Рыбинском музее-заповеднике культовая пластика XVII–XIX веков также почти вся отнесена к старообрядческой, правда, оговорено: «Некоторые из образков, по-видимому, не являются старообрядческими»; отдельно указано, что «старообрядческие тельники представлены мужским крестом с изображением страстей господних». При этом коллекция пополнялись, в значительной степени, за счет материалов Югского монастыря и «закрытых храмов города и района» ( А., 1993. – С. 129–135). Коллекция мелкой пластики музея острова Валаам представляет собой «свыше двухсот произведений старообрядческого литья и несколько колоколов», в этом случае одна из переданных в музей коллекция в 100 единиц собрана среди конкретного круга старообрядцев ( М., 1993. – С. 140–141). Медное литье в фондах Карельского краеведческого музея – «Большая часть предметов относится к образцам поморского литья, представлены и изделия гуслицких мастеров» ( В., 1993. – С. 139). Автор статьи о коллекции медного литья Пермской художественной галереи отмечает: «кроме литья связанного с духовной культурой старообрядцев, следует особо выделить группу изделий медной пластики, которые использовались в православной церкви» ( Д., 1993. – С. 142). В публикации по коллекции медного литья Пермского областного краеведческого музея оговорено: «Большая часть – это поздние отливки XVIII–XIX вв. Представлено поморское литье, отличающееся качественным исполнением, одновременно имеются образцы позднего литья с многочисленными дефектами, «плывущим» рельефом и т. д.» ( А., 1993. – С. 150). Медные литые кресты из собрания музея г. Звенигорода «большей частью старообрядческие отливки XVIII–XIX вв.» ( А., 1993. – С. 166–167). В собрании медного литья Ивановского краеведческого музея «наиболее многочисленную группу составляют памятники XVIII–XIX веков, созданные и бытовавшие в старообрядческой среде, составлявшей в прошлом значительную часть населения края» ( Ю., 1993. – С. 63). Объясняя подбор мелкой пластики в коллекции Красноярского музея, автор публикации пишет: «Преобладание поморских вариантов литья в регионе, где значительная часть старообрядцев была федосеевского толка, не является случайным, так как существовало соборное определение федосеевцев (1751 г.) об истинности именно поморских крестов, икон и складней» ( Н., 1993. – С. 95). Такая вот картина – от Киева до Красноярска бытовало лишь старообрядческое литье, за исключением незначительного количества предметов, использовавшихся в ходе богослужений в православной церкви. Довольно парадоксальная ситуация, учитывая, что, даже говоря о значительной доле старообрядческого населения в том или ином регионе, исследователи православия никогда не имели в виду хотя бы четвертую его, населения, часть. На Русском Севере старообрядцы составляли в конце XIX века 0,58 % от всего населения (Русский Север, 2001. – С. 136). В Пермской, Оренбургской и Уфимской губерниях приверженцев «древлего благочестия» было, по данным переписи 1897 года, около 3 %, хотя распределение старообрядцев по территориям губерний было неравномерным (Очерки истории старообрядчества Урала…, 2000, с. 85). Л. Ф. Коржавкина, описывая коллекцию Березниковского музея Пермской области, вставляет маленькое, но очень ценное замечание: «сведения о вновь поступивших памятниках позволяют утверждать, что они были распространены не только среди старообрядцев, но и в широкой народной среде» ( Ф., 1993. – С. 82). По прочтении сборников «Русское медное литье», возникает совершенно простой вопрос – где памятники мелкой пластики, в первую очередь кресты-тельники, «никонианского образца», владельцев и носителей (в буквальном смысле этого слова) которых было в России более 90 %, – точнее, потенциальных носителей, так как самой официально-православной мелкой пластики мы не видим не то что в массовых масштабах, но и хотя бы в сколько-нибудь значимых. Пока отвлечемся от вопросов атрибуции медной пластики из музейных коллекций и перейдем к схожим вопросам в отношении археологического материала.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 |
Основные порталы (построено редакторами)