Н. Г. Зарембо
Повседневная жизнь русских солдат и офицеров
на фронтах Первой мировой войны
(по источникам личного происхождения из фондов РГИА)
Первая мировая война – одно из самых значительных и трагических событий в истории, которое до сих пор привлекает к себе внимание. Несмотря на прошедшие десятилетия и грозные катаклизмы XX в., интерес к войне 1914–1918 гг. в России в последние годы растет. В современной отечественной историографии Первой мировой войны оформились относительно новые направления исследований: история повседневности и проблема «человек на войне»[1].
Проблема повседневной жизни человека в военных условиях может быть рассмотрена, на наш взгляд, через обращение к источникам личного происхождения: письмам, дневникам, записным книжкам, воспоминаниям. Дневники и письма в отличие от мемуаров предоставляют возможность проследить отношение ко всему происходящему по «горячим следам». Делопроизводственные документы и публицистика не дают такого точного среза настроений военнослужащих, особенностей их быта и отношения к нему, как дневники и письма. Использование источников личного происхождения позволяет по-новому осветить повседневную жизнь фронта периода Первой мировой войны. Опыт каждого автора письма или дневника индивидуален, но в тоже время типичен для своего времени и положения.
В фондах личного происхождения Российского государственного исторического архива сохранились письма, дневники, записные книжки периода Первой мировой войны как известных деятелей, так и обычных людей. В коллекции документов разных лиц, изъятых из сейфов частных банков и кредитных учреждений, находившихся в Петрограде (Ф. 1102), оказались собраны не только финансовые документы, но дневники и записные книжки, принадлежащие рядовым, «неизвестным» участникам военных событий. Практически все отобранные для анализа источники личного происхождения были созданы в действующей армии.
Из них для раскрытия темы были выбраны записные книжки прапорщика 67 артиллерийской бригады Васильева Василия Васильевича, содержащие записи за период с октября 1914 по февраль 1916 г.[2] Автор старался ежедневно записывать происходившие события и в квадратных скобках фиксировал перемены личного характера, свое настроение или переживания. Важной частью книжек были записи о его личных расходах, посланных письмах.
В том же фонде сохранились записи корнета л.-гв. Кирасирского полка Глеба Николаевича Одинцова, которые он озаглавил «Материалы для дневника эскадрона ее величества войны 1914–19…». В них содержатся сведения за период мая–августа и октября–ноября 1915 г.[3] Повествование велось от третьего лица. Характер записей менялся от возвышенно-романтичного в мае–августе к деловому в ноябре 1915 г.
Для изучения фронтовой повседневности полезным является обращение к письмам с фронта, особенно если есть возможность проанализировать не одно, а целый ряд писем за значительный период. В этом смысле интересным представляется обращение к письмам военнослужащих Н. С. Карпызова[4], М. Н. Кастальского[5] и Н. П. Сергеева[6], адресованным чиновнику МИДа, искусствоведу и основателю офицерского лазарета Сергею Николаевичу Казнакову с конца 1915 г. по начало 1917 г. Вышеназванные офицеры находились на излечении в этом лазарете. Следует отметить особую доверительность писем, упоминание в них авторами договоренности рассказывать о фронтовой жизни. Часть писем была передана авторами через сослуживцев, отправлявшихся в Петроград, т. е. в обход военной цензуры, что давало им возможность писать обо всем откровенно. Письма сохранились в фонде Казнаковых.
Экстремальные условия боя часто становились предметом подробного описания в письмах и дневниках. Прапорщик Васильев зафиксировал в записной книжке свой первый бой в ноябре 1914 г., длившийся несколько дней. Он писал, что привык к разрывам снарядов, но труднее перенести отсутствие сна, воды и хлеба. 18 ноября в его книжке приводится описание еще одного боя: «Кругом снарядов разрывы, сплошной гул артил[лерии] и пулемётов; кругом пожары, раненые, спешка донесений. Спим где придется, иногда на соломе, но и то не более 3–4 ч. в сутки; обедов и сносной еды с 13 не было; рад корке хлеба – заменяет папиросы, не моемся, не чешемся»[7]. Постепенно происходило привыкание к обстановке боя, даже длящегося несколько дней. Теперь он подробнее описывал впечатление от наиболее ярких моментов: «Около 8 ч. в[ечера] произошла ужасающая атака германцев на наши фронт юго-западного направления, пулеметы трещали, ружейная стрельба достигла наиб[ольшей] скорости (частоты), гул сплошной, орудия – «гром и молния» – отблески выстрелов в ночи, грохот и зарево пожара…»[8]. В мае 1915 г. Васильев в своих записях обращал большее внимание на использование артиллерийских орудий и передвижение военных подразделений. Но свое состояние отмечал то же самое: недостаток сна, т. к. каждую ночь тревога, а также необходимость отправлять донесения в 5 утра в штаб дивизии, в 7 утра в штаб корпуса[9].
Корнет Одинцов в своем дневнике подробно повествовал о двух сутках «непрерывной работы», что провел в разведке. В эти дни было все: встреча своих постов, столкновение с немцами, удачный выход из окружения. Одинцов рассказал в дневнике о том, как его подчиненный Пермяков, взятый в плен, сумел бежать, заколов часового винтовкой, потом в нижнем белье несколько часов провел в болоте. Он вернулся и сообщил о движении противника. В результате разведке стало понятно, что неприятель наступает большими силами на юг[10].
Офицер Карпызов писал в письме о ходе боя, который для него закончился ранением в ногу. «Чудесным образом я был вынесен из этого ада 4-мя стрелками моей роты»[11], – сообщал он.
Отступление войск также меняло повседневную жизнь. В записных книжках Васильева по дням зафиксирован отход российских войск на его участке с 3 июля 1915 г. Пришлось выступать экстренно, потом возвращаться за забытыми орудиями. С точки зрения Васильева, артиллерия действовала удачно, прикрывая отход пехоты, что требовало огромного расхода снарядов: за три дня их выпустили 2 200. Про наступление противника он записал: «Германцы идут в атаку густыми колоннами»[12]. Он стал свидетелем уничтожения запасов хлеба, одежды и снаряжения, которые не были вовремя вывезены. В процессе отступления для армии проблемой стали винные склады. 27 июля 1915 г. Васильев сообщает: «спирт выливают в пруды и поджигают, но немало перепились»[13]. Он фиксировал обстановку отступления под огнем противника, в окружении горящих деревень и складов. Часто движение войск происходило по ночам. 27 августа в записной книжке Васильева отмечено: «измучены и люди, и лошади»[14].
Общим для всех участников военных действий в экстремальных условиях боя является необходимость не только и не столько выживания, сколько выполнения боевой задачи. Преодолевая усталость и напряжение, люди вынуждены принимать немедленные решения. По источникам можно проследить привыкание к такому состоянию.
Позиционная война привела к появлению в источниках таких фраз, как «без перемен», «вернулся после отпуска к тому же месту», «пока на нашем фронте спокойно». Авторы источников писали о состоянии «окопной скуки». Кастальский в письме отмечал, что «скука отчаянная»[15]. Офицер Сергеев описывал свой день в окопе: «День гвоздят чемоданы[16], лежишь в землянке и ждешь, когда настанет вечер, тогда можно свободно вздохнуть»[17]. Васильев писал о своем угнетённом состоянии духа, когда как наблюдатель сидел около 40 дней в окопе без смены[18].
Авторы источников относились к разным родам войск, но все, судя по письмам и дневникам, стремились добросовестно выполнять свои обязанности.
Подпоручик Кастальский признавался: «я теперь увлекся формированием роты и почти ни за чем не слежу. Приходится выгонять дух маршевых рот и привести в порядок стадо, называемое маршевой ротой»[19]. Далее он сообщал, что вновь прибывшие солдаты путают фельдфебеля и ротного командира. Через некоторое время он уже был доволен своими подчиненными, а те, в свою очередь, заботились о нем, называя в письмах «Отец», «Папаша»[20].
Подпоручик Сергеев рассказывал о переквалификации в условиях военного времени. Он был командиром пулеметной роты, а затем отправлен в 1-й авиационный дивизион. «Теперь вот приходится летать с пулеметом и бросать бомбы»[21], – писал он. Сложностей возникло много: адаптация к полетам в аэроплане, привыкание к новым боевым товарищам[22].
Подпоручик Карпызов в письме Казнакову сообщил, что ему пока приходится служить в должности полевого адъютанта командира полка, хотя он очень хотел стать командиром пулемётной роты. «Неприятна эта должность потому, – пояснял он, – что все боевые офицеры смотрят на нее косо, как на всякую штабную»[23].
Прапорщик Васильев и подпоручик Карпызов оставили записи, характеризующие ситуацию «снарядного голода». Васильев получил приказ считать все выпущенные снаряды и об этом отчитываться. Он вносил сведения о полученных и потраченных снарядах в свою записную книжку[24]. Карпызов замечал, что «высшее начальство каждый день приказывает снаряды экономить и о каждой стрельбе артиллерии приходится докладывать отдельно»[25].
Одинцов сообщал о приходе новобранцев без винтовок, в результате «винтовки собирали в обозе и у денщиков»[26]. Также он очень критично оценивал умение вновь прибывших держаться в седле.
При наступлении затишья возникало множество разных дел, выполнение которых входило в обязанности военнослужащего и от которых во многом зависело его выживание и успех в очередном бою. Служба, независимо от рода войск, требовала труда и в этот период. Две темы, часто встречающиеся в дневниках и письмах – питание и размещение.
Зачастую возникали трудности: нерегулярность питания, недостаток его в период боев. Так, корнет Одинцов в записи от 11 июля 1915 г. отмечал, что имели кухню первый раз после 6 дней[27]. В период затишья офицеры организовывали совместные неофициальные трапезы с присланными из дома продуктами, с шампанским и коньяком; такие застолья часто затягивались допоздна и сопровождались хоровым пением[28]. Но могла возникнуть необходимость собирать грибы, самим наловить кур, готовить еду и даже сбивать масло, как отмечено в записной книжке Васильева[29]. Отмечая, что в период отступления в августе 1915 г. они перешли на питание сухарями и картофелем[30], Васильев так описывал свое состояние: «Стараешься где-нибудь стащить корку в карман»[31]. Причиной ухудшения снабжения армии становились дороговизна и дефицит продуктов. Подпоручик Сергеев, рассказывая в письме о ловле карасей, признавался, что «если б не рыба, то нечем питаться», поскольку продукты дорогие[32].
Во многих дневниках и письмах дается описание жилища или мест остановок. Как очень значимую деталь отмечал подпоручик Кастальский: «Устроился великолепно, домик чистый»[33]. Важным фактором при обустройстве жилья было желание создать домашнюю обстановку. По мнению Васильева, этому помогло то, что добыли самовар и повесили лампу[34]. В период длительного нахождения на одном месте и пока армии не испытывали трудностей отступления, помещения обычно находили сносные и даже хорошие. Корнет Одинцов весной–летом писал, что бивак удобный – избы высокие, села богатые[35]. Он же в октябре 1915 г. сообщал в дневнике, что его подчинённые жили в землянках, которые сами и построили. Он вместе с другими офицерами проживал на чердаке дома в имении, в котором разместился лазарет, а под лестницей временно складывали умерших[36]. В период отступления расположение войск постоянно менялось. Прапорщик Васильев сообщал об остановках и ночевках в районе стекольного завода, в деревенской халупе, в гминном управлении, в сенном сарае, а также на соломе под открытым небом[37]. По мере продолжения войны авторы констатировали ухудшение основных бытовых условий и осложнения в решении данной проблемы.
На войне для поднятия духа армии важную роль начальство отводило религиозным и официальным праздникам. Все авторы источников обычно о них сообщают. Рождество и Пасху старались отмечать, как в мирное время. Сергеев писал, что «в Пасху завалили подарками, все стараются у себя в окопе устроить столы»[38]. Пытались отмечать и праздники своих воинских подразделений. Но часто военнослужащие в этот день исполняли свои обязанности, и отличие состояло только в получении «усиленной порции»[39].
Важную роль играл досуг в периоды затишья. Чаще всего он включал в себя чтение книг, игру в карты. Но книг не хватало, пресса поступала с опозданием и, вообще, печатные издания трудно было достать. Как писал Кастальский: «читать почти нечего, перечитываю старое, да и того маловато»[40]. Из записей Васильева следует, что он постоянно покупал газеты и журналы, расходуя на них раз в несколько дней от 1 руб. и больше[41]. Спокойному чтению мешала обстановка перенаселенности и шум в помещениях. Игра в карты порой приводила к долгам. Васильев тяжело переживал свое «безденежное полож[ение]; и тут еще проигрыш в преферанс»[42]. Кастальский в свободное время чертил карту всего русского фронта от Риги до Румынии, что заняло у него несколько месяцев[43]. Офицеры любили совершать конные прогулки.
Следует признать важную роль писем от родных и близких для эмоционального состояния находящихся на фронте. Васильев фиксировал в записной книжке все получаемые письма и особенно переживал, когда из-за многодневных боев они не приходили вовремя. Для трех корреспондентов Казнакова переписка стала важной эмоциональной и интеллектуальной помощью, что они неоднократно отмечали в своих письмах. М. Кастальский объяснял свое «настроение скверное» тем, что не получал писем от невесты.
В источниках личного происхождения в полной мере видны человеческие чувства – фронтовое товарищество, забота о семье. Много трогательных слов о погибших сослуживцах, переживание, если не удалось забрать их тела и похоронить. Осознавая постоянную опасность, военные в действующей армии беспокоились о своей семье. В записной книжке прапорщика 67 артиллерийской бригады Васильева в ноябре 1914 г. была оставлена запись с просьбой в случае его смерти передать все его деньги и вещи жене, а также «смело ей сказать, что я люблю жену и дочку, был верен им, и умираю с одной лишь мыслью о них, исполняя свой долг перед Родиной»[44].
На фронте притуплялось чувство самосохранения, и забота о своем здоровье уходила на второй план. Офицер Кастальский писал, что «вскоре окажусь не в состоянии больше быть на фронте. Очень уж расшаталось здоровье. Часто чувствую сильную слабость и головные боли. Почти не могу ходить, обойти свой участок, правда, довольно большой, т. к. я командую батальоном, трудновато. Теперь это заметил командир полка, а потому и посылает меня в эту командировку»[45].
Война неизбежно формирует иное, чем в мирное время, отношение к смерти, которая там становилась частью повседневной жизни. Васильев без комментариев констатировал в записной книжке за 20 февраля 1915 г.: «Каждый день мимо окон проносят покойников, и за рощей хоронят солдатиков»[46]. Смерть врага после удачной операции может быть предметом любования. В письме Сергеева помещен рассказ об «интересном камуфлете». Они с сослуживцами прорыли галерею к немецким окопам и заложили туда несколько сот пудов пороха в мешках. Немцы заметили и со своей стороны начали откапывать их, услышав это, русские воины взорвали порох. Рассказ заканчивался словами: «Была чудная картина, как масса немцев полетела во все стороны, единственная была красивая затея и дивно выполнена»[47].
При обращении к источникам личного происхождения обнаруживается нарастание трудностей существования военнослужащих на фронтах Первой мировой войны. Их повседневная жизнь полна пограничных ситуаций, сменяющих друг друга независимо от состояния боя или затишья. Выявление в архиве, исследование и систематизация писем, дневников и аналогичных материалов позволит в большей мере изучить повседневную жизнь солдат и офицеров в условиях Первой мировой войны, а также сформулировать новые темы для исторических исследований.
[1] С. Человек на войне. Историко-психологический очерк. М., 1997; Она же. Отношение к жизни и смерти участников Первой мировой войны: очерк фронтовой повседневности // Былые годы. Российский исторический журнал. 2012. № 3(25). С. 30–41; Б. Русский крестьянин на фронтах Первой мировой войны // Отечественная история. 2003. № 2. С. 72–86; А. История повседневности Первой мировой войны: методология и источники // Вестник архивиста. 2014. № 3. С. 35–51.
[2] Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748.
[3] Там же. Оп. 2. Д. 1429, 1430.
[4] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 28.
[5] Там же. Д. 29.
[6] Там же. Д. 50.
[7] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 124 об.
[8] Там же. Л. 125 об.
[9] Там же. Л. 184 об.
[10] Там же. Оп. 2. Д. 1429. Л. 21–28.
[11] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 28. Л. 35–36.
[12] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 187 об.
[13] Там же. Л. 189 об.
[14] Там же. Л. 193–193 об.
[15] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 29. Л. 8 об.
[16] Крупнокалиберные артиллерийские снаряды.
[17] РГИА. Ф. 948. Оп. 2. Д. 50. Л. 5 об.
[18] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 136.
[19]Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 29. Л. 2–3.
[20] Там же. Л. 39.
[21] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 50. Л. 11.
[22] Там же. Л. 10–11, 17.
[23] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 28. Л. 4–5.
[24] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 147–149 об., 224.
[25] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 28. Л. 8.
[26] Там же. Ф. 1102. Оп. 2. Д. 1429. Л. 80–81.
[27] Там же. Л. 56 об.
[28] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 131.
[29] Там же. Л. 189 об.–191, 194.
[30] Там же. Л. 190 об., 191 об.
[31] Там же. Л. 124 об.
[32] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 50. Л. 13 об.–14.
[33] Там же. Д. 29. Л. 2.
[34] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 196.
[35] Там же. Ф. 1102. Оп. 2. Д. 1429. Л. 4, 65.
[36] Там же. Д. 1430. Л. 8.
[37] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 189 об., 192, 194.
[38] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 50.
[39] Там же. Ф. 1102. Оп. 2. Д. 1429. Л. 92–93.
[40] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 29. Л. 37 об.
[41] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 170 об., 171.
[42] Там же. Л. 132.
[43] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 29. Л. 38.
[44] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 120–120 об.
[45] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 29. Л. 39.
[46] Там же. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 748. Л. 135.
[47] Там же. Ф. 948. Оп. 2. Д. 50. Л. 5.
Основные порталы (построено редакторами)