Логическая и историческая схемы научного творчества
В данной статье рассмотрены логическая и историческая схемы научного творчества. Особое внимание уделяется важным особенностям творчества как явления, которые мало исследованы с философской точки зрения: накоплению Прошлого в творчестве, накопительной способности Слова и принципу априоризма. В частности, продемонстрировано как данные свойства проявляются в научном творчестве.
Logical and historical schemes of the scientific creative work
Shishkin E. A.
The article discusses a logical scheme of the creative work and a historical one in the realm of science. Special attention is given to essential qualities of the phenomenon of the creative work, which were seldom analysed in the philosophical aspect, such as accumulation of the Past in a creation event, accumulative ability of the human language and apriorism. Manifestations of these qualities in the scientific crative work are examined.
Научный руководитель: д. филос. наук, проф. З. М. Оруджев
Место работы: Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Московский государственный университет геодезии и картографии» (МИИГАиК), ст. преп. кафедры Прикладной информатики
Контактный телефон: 8-903-712-80-02
E-mail: *****@***ru
УДК 001.1
Роль науки в современном обществе огромна. Неудивительно поэтому, что теме научного творчества посвящены множество работ современных исследователей. Тем не менее, приходится признать, что различные аспекты этой темы освещены неравномерно. В данной статье мы попытаемся рассмотреть структуру научного творчества, акцентируя внимание именно на таких аспектах.
В основе нашего подхода лежит следующее положение: в массиве человеческого творчества научное присутствует не только как всесторонне связанное с другими сферами, но и действующее по тем же самым законам. Однако мы ни в коем случае не желаем затемнять того факта, что массивы дифференцированного исторически творчества не сводимы друг к другу. Скорее справедливо было бы сказать, что такие области, как наука, философия, религия, искусство самобытны, уникальны, трудно поддаются сравнению, но все в нашу эпоху необходимы для успешного функционирования общества. Во всех дифференцированных сферах творчества изначальный мифологический материал по-разному обработан, в разных сферах подчёркнуты или оттеснены на периферию разные односторонности.
Структура творчества как явления, более подробно рассмотренная нами в [1], представлена в виде двух схем. Во-первых, это логическая схема творческого акта, в которой основные компоненты любого творчества определены, как нечто статичное, и рассмотрены по отдельности. Во-вторых, это историческая схема, где описанные компоненты взяты в их реальном взаимодействии, которое расчленяется на этапы, каждый из которых имеет свою проблематику.
Логически творчество включает три составляющие: субъект (человек), объект (материал) и продукт (результат). Такое деление достаточно очевидно и далеко не ново, однако необходимо в качестве введения к более детальному рассмотрению. Рассматривая составляющие логической схемы, отметим существенные черты каждой из них. Как мы попытались показать в вышеуказанной статье, «субъектом творчества может быть только человек» [2]. Как интуиция, эта идея имеет достаточно древнее происхождение, в частности, она чётко прослеживается в христианской философии. Современные исследователи подтверждают её. Так, Л. С. Выготский писал: «С полной справедливостью многие авторы указывают на то, что корни такого творческого комбинирования могут быть замечены ещё в играх животных. Игра животного также очень часто представляет собой продукт двигательного воображения. Однако эти начатки творческого воображения у животных не могли получить в условиях их жизни сколько-нибудь прочного и крепкого развития, и только человек развил эту форму деятельности до её настоящей высоты» [3]. Объектом творчества является хаос, присутствующий в той или иной мере во всём, с чем взаимодействует человек. Это понятие было введено и разработано ещё древнегреческими философами: «Картинная природа нулевого оформления космоса как раз и была тем, что в древности называли хаосом» [4]. В процессе творческого акта в этот хаос вносится некий личный порядок. Важно заметить, что здесь мы отказываемся от широко распространённого обыденного определения творчества через новизну. Подобное определение давно и справедливо подвергалось критике. Так, например, советский философ Г. С. Батищев, занимавшийся этой проблематикой, утверждал, что «”Признак” новизны результата не годится для уяснения творчества» [5]. Напротив, понимание того, что творчество есть «упорядочение хаоса» (или «формирование материала» [6], что по сути есть то же самое, но с несколько иными акцентами), мы постоянно находим в философии, начиная с платоновского «Тимея». Подчёркивая фундаментальность и древнюю традицию такого подхода, можно назвать это определение творчества классическим [7]. Практически в неизменном виде мы находим его и применительно, в частности, в творчеству научному: «Наука – это попытка привести хаотическое многообразие нашего чувственного опыта в соответствие с некоторой единой системой мышления» [8].
Однако настаивая на указанном определении, мы ещё не делаем шага вперёд по сравнению с античными философами. Необходима историческая схема творческого процесса. Структуру творчества, разворачивающегося во времени, также удобно продемонстрировать в виде трёхчастной схемы. Мы разложим этот процесс на три этапа, которые можно представить как три неразрывно связанных друг с другом акта взаимодействия: первого аспекта со вторым, затем второго с третьим и, наконец, третьего снова с первым.
Первый этап – подготовка объекта творчества, которая осуществляется в процессе воспитания и образования человека. Формы порядка и хаоса, наличествующие в природе и культуре, должны быть усвоены субъектом, прежде чем он сможет их упорядочивать. Этот процесс является двойственным, созидательно-разрушительным, поскольку для целей прогресса зачастую необходимо некоторые формы уничтожить ради получения более совершенного порядка. Этот момент выделял ещё Ф. Ницше, у которого «творческое начало» предстаёт как «осуждённое вечно разрушать» [9]. Второй этап – собственно упорядочение хаоса элементов в голове субъекта, придание ему формы. Как видно, мы утверждаем, что внесение порядка в хаос, традиционно ассоциирующееся в философии с творчеством, есть с точки зрения исторической схемы лишь один из моментов этого явления. И если мы бы ограничились этим явлением, то упустили бы существеннейшие особенности, которые находим в третьем этапе. Это накопление прошлого человечеством. Формы, являющиеся результатом творческого акта, дают возможность упорядочивать явления, ранее казавшиеся хаотическими, то есть будучи продуктом творчества, становятся его орудиями. Причём, орудия эти уже могут отныне быть достоянием всего человечества. Таким образом, историческая схема замыкается: творческий продукт становится частью субъекта как орудие («Даже “субъект” есть продукт творчества» [10], по словам Ф. Ницше) и частью объекта как материал для новых творческих актов. «Прошлое» в данном случае – термин, введённый З. М. Оруджевым, и означающий «то, что было, но сохранилось в той или иной форме, взаимодействующей с человеком в настоящем» [11], иными словами система истин (не количественная, а качественная сумма), накопленная всеми поколениями человества в самых разных сферах. Человек, упорядочивая хаос, внося форму в материал, создаёт одновременно своё Прошлое – а значит, соучаствует в создании своей личности и личностей будущих поколений людей, создавая с помощью переданных через язык орудий творения новые, более совершенные орудия.
Именно особенности третьего этапа исторической схемы являются в философии творчества наименее развитым аспектом. И именно на них нам следует обратить внимание в данной статье. Во-первых, это накопительная способность человеческого Слова, которое есть, как выразился П. А. Флоренского, «орган, наиболее приспособленный к сознательной передаче желанного смысла» [12]. Это главный закрепитель результатов упорядочения хаоса, который обеспечивает «солидарную преемственность творчества» [13]. Во-вторых, это принцип априоризма – «то, что делает мышление человека разумом» [14], по словам З. М. Оруджева. Благодаря необыкновенной накопительной функции слова, человек может через язык (конечно, в ходе реальной практики) овладеть самыми фундаментальными орудиями, полученными в ходе творчества прошлыми поколениями, совершенно, при этом, не представляя, как они были получены и на что опираются: «Априорная способность человека создала логику без осознания им процесса формирования логики, которая сама стала для человека средством, орудием создания нового опыта» [15].
Полученное описание структуры творчества является общим для любых сфер знания – как для мифологии, так и для высокодифференцированных порождений западной цивилизации – в философии, искусстве, религии и т. д. Другое дело, что в разных областях наиболее очевидно проявляются разные особенности, поэтому понимание общности творческого процесса в истории развивалось неравномерно. Например, мысль об определяющей роли субъекта в художественном творчестве была высказана ещё в Античности Аристотелем, тогда как для науки это было неочевидно ещё в начале ХХ века, когда мы могли читать в работах, посвящённых творчеству: «Господствующее воззрение, если и признаёт в науке творчество, то разве только мелочах в приёмах изысканий и в выражении научных истин. Что же до самих истин и до их открытия, то всё ещё господствует взгляд Канта, который сводится к тому, что “само собой понятно”, что открытие чего-либо, существовавшего раньше, есть прямая противоположность изобретению чего-либо нового» [16]. Лишь эйнштейновский переворот в физике и рефлексия, последовавшая за ним, позволили понять: «Физические понятия суть свободные творения человеческого разума и не однозначно определены внешним миром, как это иногда может показаться» [17].
Исходя из всего ранее сказанно, можно отметить, что применимость логической схемы к научному творчеству не вызывает сомнений. То же можно сказать и о первых двух этапах схемы исторической. Что же можно сказать о накоплении прошлого в ходе научного творчества? Ведь мы уже говорили, что особенности третьего этапа творческого процесса – наименее развитый раздел философии творчества. Но оказывается именно при изучении развития науки две упомянутые нами особенности накопления прошлого в творчестве предстают очень выпукло.
В литературе по философии науки непрофессионала удивит, что математику, которая в обыденном сознании предстаёт наукой (часто даже наукой par excellence), многие исследователи называют языком, а именно специализированным научным языком, а не наукой. А. Пуанкаре, например, в ранней работе замечает, что «наша евклидова геометрия есть лишь род условного языка» [18]. В более поздних трудах он возвращается к теме языка и останавливается на нём подробнее: «Итак, все законы выводятся из опыта. Но для выражения их нужен специальный язык. Обиходный язык слишком беден, кроме того, он слишком неопределён для выражения столь богатых содержанием точных и тонких определений… Таково первое основание, по которому физик не может обойтись без математики: она даёт ему единственный язык, на котором он в состоянии изъясняться» [19]. Здесь мы можем найти идею о том, что математика – это особый научный язык, который отличается очень высокой упорядоченностью, а кроме того – неявная идея о накопительных свойствах такого языка. В. Гейзенберг также отмечает: «Математика – это, так сказать, язык, на котором можно ставить вопросы и отвечать на них принципиально» [20]. Так и в современной работе, предназначенной для обучения будущих учёных основам философии науки В. С. Илларионов указывает, что «математика – это язык, в котором хорошо (может быть, не идеально, но хорошо) определены правила следования» [21]. Более того, в его философии науки «только математизированная система заслуживает названия теории» [22] (а нематематизированная, будет лишь «концепцией», сформулированной на языке «здравого смысла»). И тут уже мы касаемся не только математики, но и физики – другой известной претендентки на идеал научности. Если она не может обойтись без специализированного языка математики, значит, её содержание также очень упорядоченно и носит в себе накопленный опыт. П. А. Флоренский прямо утверждал, что «физика есть не что иное, как язык, и не какой-либо, не выдуманный, а тот самый язык, которым говорим мы все, но только, ради удобства и выгоды времени, - в известной обработке» [23]. То же самое он утверждает и относительно других наук. Его аргументация состоит в том, что «всегда останется общее основоначало всех наук – именно то, неотделимое от существа их, что все они суть описания действительности. А это значит: все они суть язык и только язык» [24]. Делая такие смелые заявления, П. Флоренский в указанной работе ссылается и на своего современника А. Пуанкаре, который писал, что «вся творческая деятельность учёного по отношению к факту исчерпывается высказыванием, которым он выражает этот факт» [25]. Можно, конечно, придираться к этим словам, обвиняя мыслителей в неоправданном расширении понятия языка или сужении понятия науки, заодно отметив влияние махизма. Но нас как раз интересует здесь отождествление науки и языка (Флоренский), научного творчества и языка (Пуанкаре). Правоту этих мыслителей можно признать, придав им менее радикальную форму. Действительно, в каждом научном продукте абсолютно необходимым является его принципиально языковой характер, представление в виде специализированного языка, особо пригодного для сжатия знания и его передачи. Кстати говоря, эту же идею мы найдём и в философии науки, более близкой к нам по времени. Например, И. Лакатос пишет, что «если история науки понимается как история исследовательских программ, а не теорий, в этом приобретает определённый смысл утверждение о том, что история науки есть история концептуальных каркасов или языков науки» [26]. Иными словами, специфически языковой характер науки – достаточно широко принимаемый факт.
Идея априоризма также получила большое развитие именно в философии науки. Сразу несколько исследователей обращаются к понятию «априоризма», введённому Кантом. Любопытно вспомнить, что и у Канта априоризм тесно связан с современной ему наукой (Эвклид и Ньютон), которая, как в его время считалось, представляла вечные истины. Но философы науки говорили о совершенно ином apriori – историчном, творческом, свободном, специальном. Поэтому всем им приходилось, говоря об априоризме, отмежёвываться от кантианских коннотаций, связанных с этим понятием. М. К. Петров в своей диссертационной работе заранее пытается отвести подозрения советских идеологов замечанием, что «упрекать априоризм в кантианстве не более уместно, чем обвинять грамматику в аристотелизме» [27]. М. Вартофский писал: «хотя то, что я предлагаю, может показаться похожим на кантовские априорные формы понимания, я считаю, что эти формы, как и сам язык, возникли и развивались в процессе общественной практики людей» [28]. К. Хюбнер говорит о том же, хотя с другими акцентами: «Эти “априоризмы” не следует смешивать с теми, которые относятся к метафизике или онтологии. Метафизические суждения a priori считаются необходимыми – примером могут служить кантовские синтетические суждения a priori. Априорные суждения в физике, напротив, ни в коей мере не являясь необходимыми, могут быть заменены другими» [29]. Следует также иметь в виду, что многие исследователи описывали те или иные стороны априоризма, вообще не используя этого понятия, не ощущая даже, что тут есть некий феномен, которому нужно подыскать название. Не априоризм ли, например, лежит в основе афоризма В. Гейзенберга: «образование – это то, что остаётся, когда забыли всё, чему учились» [30]? Другая цитата. «Учёные (это должно быть уже ясно) никогда не заучивают понятия, законы и теории абстрактно и не считают это самоцелью. Вместо этого все эти интеллектуальные средства познания с самого начала сливаются в некотором ранее сложившемся исторически и в процессе обучения единстве, которое позволяет обнаружить их в процессе их применения» [31]. Разве эти слова Т. Куна не могут служить лаконичным описанием принципа априоризма в науке?
Говоря об априоризме, не следует забывать, что он возможен прежде всего благодаря накопительной способности языка. Поэтому нередко в литературе по философии науки они описываются вместе. Так, например, А. Койре говорил о метафизических принципах, скрытых в любом научном знании следующее: «Вне всякого сомнения, post factum научная мысль может их отбросить, но, возможно, только для того, чтобы заменить другими. Или, быть может, для того, чтобы просто забыть о них, погрузить в сферу подсознания на манер грамматических правил, о которых забывают по мере того, как осваивают язык и которые полностью исчезают из сознания с достижением полного освоения языка» [32]. П. Фейерабенд, от которого явления, связанные с априоризмом, также не укрылись, пишет о них так: «Тот материал, который реально находится в распоряжении учёного – его законы, экспериментальные результаты, математический аппарат, его эпистемологические предубеждения, его отношение к абсурдным следствиям принимаемым им теорий, - во многих случаях является неопределённым, двусмысленным и он никогда полностью не отделён от своей исторической основы. Этот материал всегда пронизан принципами, которые учёному неизвестны, а если известны, то их чрезвычайно трудно проверить» [33]. Мы назвали эти принципы априорными, П. Фейерабенд же называет их по-другому, отмечая опять-таки тесную связь с языком: «под “принципом” я подразумеваю не просто некоторое утверждение, … а грамматическую привычку, соответствующую такому убеждению» [34].
Таким образом, именно исследования по философии науки во многих существенных аспектах помогает нам понять важнейшие особенности того явления, в процессе которого человек выделился из животного мира и продолжает возобновляться и развиваться в каждом новом поколении, - творчества.
Примечания
1. А. Научное творчество: философский анализ // Философия науки. №1 (44), 2010.
2. Там же. С. 4.
3. С. Воображение и творчество в детском возрасте // Мышление и речь: Сборник. – М. : АСТ, 2008. С. 594.
4. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития. В 2 кн. Кн. 2. – Харьков : Фолио ; М. : АСТ», 2000. С. 426.
5. С. Творчество с собственно философской точки зрения // Наука и творчество. Методологические проблемы: Сборник научных трудов. – Ярославль, 1986. С. 25.
6. Реальность и человек: Метафизика человеческого бытия. – М., 2007. С. 356.
7. А. Ук. соч. С. 6.
8. Мир и физика. Сборник. – М. : Тайдекс и Ко, 2003. С. 126.
9. Воля к власти: Опыт переоценки всех ценностей. – СПб., 2007. С. 225.
10. Там же. С. 325.
11. М. Способ мышления эпохи. Философия прошлого. – М. : Едиториал УРСС, 2004. С. 34.
12. А. У водоразделов мысли. Т.2. – М. : Правда, 1990. С. 290.
13. Ф. Борьба за Логос // Сочинения. – М. : Правда, 1991. С. 282.
14. М. Ук. соч. С. 133.
15. Там же. С. 141.
16. К. Теория творчества. – М. : ЛКИ, 2007. С. 7.
17. Эволюция физики: развитие идей от первоначальных понятий до теории относительности и квантов. – М. : ТЕРРА – Книжный клуб, 2009. С. 36.
18. О науке. – М. : Наука, 1990. С. 80.
19. Там же. С. 283.
20. Избранные философские работы: Шаги за горизонт. Часть и целое – СПб. : Наука, 2005. С. 10.
21. В. Теория познания и философия науки. – М. : РОССПЭН, 2007. С. 73.
22. Там же.
23. А. Ук. соч. С. 123.
24. Там же. С. 124.
25. Ук. соч. С. 338.
26. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ // Методология исследовательских программ. – М.: АСТ»: «Ермак», 2003. С. 181.
27. К. Философские проблемы «науки о науке». Предмет социологии науки. – М. : РОССПЭН, 2006. С. 36.
28. Эвристическая роль метафизики в науке // Структура и развитие науки: Из Бостонских исследований по философии науки. – М. : Прогресс, 1978. С. 108.
29. Критика научного разума. – М. : ИФ РАН, 1994. С. 54.
30. Ук. соч. С. 15.
31. Структура научных революций. - М. : АСТ, 2009. С. 81.
32. Очерки истории философской мысли. О влиянии философских концепций на развитие научных теорий. – М. : Едиториал УРСС, 2004. С. 14.
33. Против метода. Очерк анархистской теории познания. – М. : АСТ, 2007. С. 78.
34. Там же. С. 276.
Основные порталы (построено редакторами)