Ты входишь сюда, словно умираешь. Но расставание с жизнью подобно забвению. Или обмороку. Белому обмороку. Полоснувшее по отягощенным зимней грезой векам вспышкой сознание безмолвствует, а потом угасает. И ты долго летишь, словно в никуда и не можешь остановиться. А когда падение вдруг прекращается, твоя душа устремляется вроде бы дальше, прихватив с собой в заложники лихорадочно бьющийся о стены белой комнаты комочек жизни. Это – твое, мое, наше, сердце. И ты понимаешь, что тебя среди живых, тех, кого полонил в свои силки утлый быт, болезни и тревоги, больше нет. И – тихо!
Сон белых бабочек чуток. Будь осторожен. Они покоятся на темных, бархатистых лапах зимнего парка. Словно вдох облегчения, застыли в слепых промежутках иголок беспокойные паузы их сна. Они еще не проснулись. И поэтому невесомы, словно улыбка сожаления у любимой твоей о том, что не зацвел еще красный пион.
Едва ты сделал шаг навстречу их сну, с тем чтобы еловая лапа рукоположила тебя в монашеский сан, и ты стал бы одним из немногих посвященных в это безмолвие, пригубив пересохшими от волнения губами чашу тишины, как уже нарушил их покой. Крылья испуганной голубки внезапно всколыхнулись. И, словно изнанка полета, тонкая, кисейная, почти невидимая, как листок, которым перекладывают страницы в старом альбоме, и почти неосязаемая, страница вечности перелистнула календарь. Прозрачный и призрачный, как и все, чего не бывает. Еще мгновение, и она исчезнет… А ты, ты не в силах вынести искушения этим совершенством потому, наверное, что слишком слаб и суетлив. И когда ты открываешь ворота тридцати белым голодным волкам, чтобы они растерзали покой злыми звуками, переливающихся из согласных в гласные и обратно, и выпускаешь их слепком пара, они могут растопить их свежемороженую грезу. И тогда бабочки улетят, заполонив лес своим отсутствием. Но отсутствие – не противоположность жизни, а присутствие пустоты. Выдох. Потайной ход из прошлого в будущее. Без настоящего.
Не торопи, время, их сон. Не торопи слова, которые стремятся грубо вторгнуться в эту неосязаемость, но только напрасно овеществляют ее.
Произносить слова - значит лишать молчание жизни. Молчание и скорбь – удел мудрых. В тот миг, когда тебе покажется, что ты сделал неудачную копию с этого покоя в словах, почти осязаемый слепок, облеченный в звуки, запечатлел их негу, они улетят. Да и ты будешь уже другим.
Время, что тихий полуночный поцелуй ветра. Ты даже не понимаешь, насколько изменился с тех пор, когда тебя коснулись его холодные уста.
Войдя сюда, ты должен был сначала задуматься вот о чем:
- Зачем ты здесь? Ты в силах вынести это бремя красоты? Ты не падешь духом, когда вернешься домой и увидишь сквозь подрамник окна унылую, как будни, картину: надоевшие лица на улице, стену соседнего дома, почувствуешь постылый запах его кухни, там, поди, опять жарят дешевые мечты на медленном огне угасающей жизни, услышишь знакомые слова, грубые и безжалостные, почувствуешь боль утраты, неуверенность в себе, разочарование?
Если ты не ответил, то лучше сразу вернись обратно. Но, войдя, стой, смотри, не шевелись и молчи.
И не пытайся ничего описывать. Все равно это - пустое. Твоя попытка обречена на неудачу, как обречен каждый, рискнувший бросить вызов судьбе.
Не смей тревожить белых бабочек чуткий сон даже мыслями о нем. Думай о другом. Или забудь все, о чем ты думал до того, как вошел сюда. Просто открой занавешенные шторы.
Этот коралловый риф с корявыми отростками напоминает ветви в снегу. Так холоден и бархатист их шероховатый блеск, впитывающий отражение, словно губка. Но - нежен, как шелк. Мягкий и теплый шелк разбросанной и неубранной постели с оттисками двух тел. Сказка о красном пионе и лилии завершилась вместе с их жизнями. Теперь здесь никого. Только вздох сожаления.
Но тебя поразил приступ тщеславия, когда ты попытался описать чуткий сон белых бабочек. И начал искать сравнения там, где его быть не может. Ты лихорадочно подбираешь слова: млечный путь, белизна наготы, молоко. Но все это пустое… Молоко – только одна из тех материй, которые подмешаны опытной рукой художника к многоцветию оттенков. Но ведь на том месте, где светло коричневый восклицательный знак сосны поглотил солнечный желток, белый через мгновение становится голубым. Такие серебряные в синь подкрылки у белых бабочек, когда они вот-вот взлетят и исчезнут.
Голубой, едва разлившись, и, угодив под хрупкую сень маленькой тени, бывшей некогда елкой, смешался с бледно-зеленым. А у пня, старого рыхлого, своим корявым черным пальцем, грозящего небу, уже - фиолетовый. Но там, где тень гуще, жирнее и глубже он уже синий. Смешавшись с желтым, синий заалел. Затеплился. Потек, намекая на то, что скоро все это растает. Закипит бурным потоком. Скоро все стены в этом храме окрасятся в цвета тревоги. Так стремится к своему концу цветение красного пиона. А потом мир возвращается к унылым сочетаниям красок, вкусам, звукам, словом ко всему тому, к чему ты привык, что ты оставил, придя сюда.
Не беспокойся о том, что бабочек белых чуткий сон может растаять. Он уже онемел в собственной памяти. Хрустальной, словно ледяное дыхание смерти. Хрупкой настолько, что, если разобьется, то можно осколками порезать пальцы. Прозрачной настолько, что видны души умерших, покидающих тело. Призрачной настолько, что глаза слезятся от злости в бессильной попытке увидеть хоть что-нибудь. Невесомой настолько, что подбитый ее пухом ватный халат, может примерить только тишина.
Это только твоя память недолговечна. Более яркие впечатления изымают из его пыльного книгохранилища самые драгоценные экземпляры. Но ты со временем забываешь том, что пережил. Картины тишины заменяют другие, где ты со своей возлюбленной на побережье. Темный липкий плеск моря и т. д. Возлюбленные и сказка о красном пионе и белой лилии. Судорожный обморок страсти. А от чуткого сна белых бабочек остается лишь слепок, ожег, до того момента пока будет жив тот, кто посмел вторгнуться в их царство. А потом и он исчезнет.
Красота мимолетна. Эта затертая до дыр истина стара, как мир. Как тот рыхлый пень. Но она справедлива, будь не ладен тот, кому впервые пришла в голову эта мысль. Он был, наверное, очень несчастен. Ибо впервые узнал, почувствовал, как ужасно безжалостен и равнодушен к тому, кто его увидел – чуткий сон белых бабочек.
Основные порталы (построено редакторами)