А. А.Погребняк
Феномен «неудачника»: институциональная сфера рыночной культуры и ее пределы
Вначале – методологическое замечание: эффективный анализ институциональных основ хозяйственной деятельности должен сопровождаться осмыслением проблематики «метаэкономического» уровня, т. е. всего того, что относится к сфере социокультурного контекста, в рамках которого данная деятельность осуществляется. В этой связи, необходимы не только интервенции экономической науки в область сопредельных дисциплин – с целью извлечения «полезных» положений с последующей операцией подчинения их смысла той логике и аксиоматике, которая считается чем-то самоочевидным для профессионального экономиста; не менее (если не более) важным для экономиста (если, конечно, он желает оставаться ученым, а не идеологом) является все то, что позволяет ему критически отнестись к экономике в целом, как к специфической форме мировоззрения (используя кантианский язык, можно было бы назвать это «критикой экономического разума»). Вот почему следует не только оценивать «полезность» институтов, но и понимать, что сама «точка зрения полезности» есть некая институция, т. е. – не нечто данное природой, но исторически сформированное культурой.
Теперь – замечание предметное (которое и есть главный тезис доклада): феномен «неудачников» в свете заявленного подхода обнаруживает ряд черт, которые позволяют его оценить не просто как «внутреннюю» для той или иной социально-экономической системы проблему (строго говоря, даже не проблему, а своего рода сбой, неполадку, должную подлежать чисто техническому устранению) – но как устойчиво воспроизводимый фон, или «симптом», указующий на пределы данной системы.
Данная позиция поддерживается оценками целого ряда «метанаблюдателей» современной экономики – социологов, антропологов, философов. К примеру, М. Кастельс в своем анализе сетевого устройства глобальной экономики приходит к выводу, что многие люди сегодня могут оказаться «не стоящими даже эксплуатации», т. е. не представляющими интереса для глобальной экономики [1, 141]. Что касается глобального разделения труда, то те, кому не повезет оказаться в одной лодке с «командирами», «исследователями», «дизайнерами», «интеграторами» и «операторами» - займут нишу «управляемых» (или человеческих роботов) [1, 236-237]. А французский социолог Ж. Бодрийяр полагает, что в этой связи следует модифицировать и расширить понятие отбросов: «Материальные, количественные отбросы, образующиеся вследствие концентрации промышленности и населения в больших городах – это всего лишь симптом качественных, человеческих, структурных отбросов, образующихся в результате предпринимаемой в глобальном масштабе попытки идеального программирования, искусственного моделирования мира, специализации и централизации функций (современная метрополия очевидным образом символизирует этот процесс) и распространения по всему миру этих искусственных построений» [2, 107]. Надо сказать, что многие отечественные авторы, в том числе экономисты, также указывают, что т. н. постиндустриальное общество отнюдь не есть «светлое будущее всего человечества» [3, 344-345].
Представляется, что феномен «неудачников» есть не что иное как эксцесс той формы процесса институционализации экономики, которую принято связывать с идеологией неолиберализма. Как показал К. Лаваль, человек в рамках этой позиции хотя и представляется с одной стороны как субъект личных преференций, но с другой – оказывается пригодным к употреблению объектом, хрупкой «единицей стоимости» в огромной социальной бухгалтерии, так что его «весьма специфическая свобода потребления и предпочтений является родной сестрой экономической зависимости» [4, 11]. Отсюда - смысл рыночной культуры: человек становится «само-предприятием», то есть центром принятия решений, а окружающая среда – видится лишь как «переменная», другие люди и социальные институты – либо как помеха, либо как козырь; общество себе подобных – оказывается местом открытых возможностей или источников риска. В итоге, общество видится подобным рынку [4, 16-17]. Очевидно, что неолиберализм означает не столько создание радикально новых институтов, сколько истолкование всех уже действующих институтов в «рыночном ключе»: рынок оказывается самой формой институционализации, «институтом институтов» - в этом смысле, все институты имеют абстрактное право на существование, но только рынок наделяется полномочиями осуществлять «естественный отбор» «реально эффективных институтов».
Что следует подчеркнуть, так это то, что сами критерии «естественной эффективности» искусственны, т. е. исторически и культурно обусловлены, а значит, сопряжены с издержками, никак не отражаемыми в «бухгалтерии» процесса неолиберализации. В самом деле, как учесть издержки формирования процесса, претендующего на то, чтобы впервые учредить порядок, в рамках которого что-то будет расцениваться в качестве издержек, а что-то – прибылей? Речь ведь идет об институировании качественно нового социального порядка. Д. Харви пишет: «Система социальной безопасности сокращается до минимума в пользу системы, утверждающей личную ответственность. Личные неудачи связываются теперь с личными недостатками, и, как правило, виноватой оказывается сама жертва» [5, 106]. В этой связи следует внимательно отнестись к той критике, которой подвергают неоинституциональную концепцию О. Уильямсона французские экономисты М. Аглиетта и М. Орлеан [6, 55]: разве не потому в центре проекта исследования институтов оказывается проблема борьбы с оппортунистическим поведением, что все то в социальных отношениях, что не поддается редукции к сфере интересов данного атомарного индивида, априори расценивается как чреватое шулерством, т. е. – таит в себе потенциальную угрозу для его личного благосостояния? Логика такова: то, что однозначно не является актуальным источником прибыли, должно быть рассмотрено как исток потенциальных потерь. Надо отметить, что подобный подход полностью отвечает современной тенденции к «новому огораживанию», т. е. закреплению титулов собственности за всем тем, что в сфере общественных благ (например, «общего интеллекта», т. е. одновременно источника и результата творческого сотрудничества, в том числе – и между поколениями) может стать потенциальным источником ренты.
Итак, в чем же эвристичность рассмотрения рыночных институтов с точки зрения неудачника, «лузера»? Представляется, что только с этой точки – внешней и одновременно внутренней, т. е. пограничной – становится ясным, что в основе неолиберального подхода к институтам лежит конститутивная процедура исключения всех тех форм социальной жизни, которые не вписываются в рамки рыночной аксиоматики. Соответственно, автономия нерыночной сферы лишь декларируется, но в реальности – постоянно обесценивается: пресловутый homo oeconomicus имеет свое дополнение, имя которому – homo sacer (с учетом той двусмысленности, которую выделяет в понятии «сакрального» Д. Агамбен – одновременной «святости» и «отверженности» [7]).
Литература
1. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М., 2000
2. Город и ненависть// «Логос», №9, 1997
3. М. Россия: особенности институционального развития. М., 2011
4. Человек экономический. Эссе по происхождению неолиберализма. М., 2010
5. Харви Д. Краткая история неолиберализма. Актуальное прочтение. М., 2007
6. Аглиетта М., Деньги между насилием и доверием. М., 2006
7. Агамбен Д. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М., 2011
Основные порталы (построено редакторами)